Мир Гаора. Сторрам

А рядом садится Матуха и обнимает его со спины, прижимаясь щекой к его спине.

– Дыши, Рыжий. Больно дышать?

– Уже… нет… – отвечает он между выдохами.

– Покашляй.

Кашлять страшно, он ещё помнит, как это было больно, но послушно пытается. Кашель отзывается слабой далёкой болью, но это он может терпеть. Если б ещё они оделись… Не им, ему стыдно… Он склоняется вперед, горбится, закрываясь руками.

Рука Матери властно нажимает ему на голову, откидывая к стене.

– Мы Матери все, не стыдись, нас стыдиться нечего.

Мы всё про вас знаем. Рожаем вас, видим, какие вы, зачинаем от вас, видим, какие есть, и обмываем, как в землю положить, тоже видим, какими стали. Подними глаза, Рыжий.

Он заставляет себя поднять веки и смотрит теперь им прямо в лицо.

– Приняла тебя Мать-Вода, не чужой ты нам. Понесёт тебя теперь Мать-Вода мимо горестей.

– Мать-Вода, – старательно повторяет он, – Кто это?

– Потом узнаешь, – улыбается Мать, – очунелся, вижу, любопытным стал.

Улыбаются остальные, смеётся Матуня.

– Ты Матерей не стыдись, – строго говорит Матуха, – нам всё знать можно. Кровь в моче увидишь, или кашлять с кровью станешь, сразу приходи.

Он кивает. Это понятно, но…

– А теперь ложись, сейчас мы тебя ещё раз, уже без заговора помнём. Матуня, воду выключи, пусть остывает, а то прохватит его.

Он послушно опускается на скамейку, вытягивается на животе, всё опять становится далеким и плохо различимым, но уже не страшным.

– Маманя, ты ему завтра отдельно размазни сделай плошку.

– И травки заварить какой?

– Я посмотрю у себя.

– Пусть побережётся первое время.

– Может, дневальным его оставить, полежит хоть.

– Нет, пусть ходит, да и кто завтра-то?

– Нет, этот не даст.

– Верно, пусть идёт. Он с Плешаком ведь?

– Плешак не подставит, пусть идёт.

Слова доходили издалека, он слышал и не слушал. Блаженное чувство расслабленности от массажа он знал, массажу их учили в училище, в госпитале он тогда попал на экспериментальный курс лечебного массажа – перед тем, как лечить офицеров, новый метод опробовали на рядовых, но сейчас… сейчас это совсем другое.

И дело не в том, что это женщины, нет… он знает женские руки, это другие, как тогда… в лунном сиянье снег серебрится… нет, не сейчас, нет…

– Рыжий, что с тобой? – Матуня заглядывает ему в лицо и удивлённо говорит. – Плачет.

– Пусть плачет, – жёсткая рука Матери проводит по его волосам. – Слезой у человека горе выходит.