Аналогичный мир. Том первый. На руинах Империи

На полу большое жестяное корыто, в таких в имении стирали.

– Раздевайся, мыться будешь.

Он стягивал с себя сразу отсыревшую отяжелевшую одежду. Женя отобрала у него рубашку и трусы, засунула в ведро с радужной от мыла водой.

– Давай, – торопила его Женя, – остынет. Или горяча?

Он помотал головой, уже стоя в корыте.

– Тогда садись, меньше брызгаться будешь. Портянки твои где, в сапогах оставил? Сейчас принесу и мыло достану. Да, держи.

Ему в ладонь лёг продолговатый розовый округлый брусок. Он повертел его в мокрых ладонях, и от вспухшей пены пахнуло далёким, почти забытым.

Он зажмурился и окунул лицо в эту пену, ласковую и мягкую, несравнимую с жёсткой едкой пеной рабского мыла, которое раз в месяц давали в имении.

Руки Жени тёрли, отскрёбывали ему голову и спину, а он только кряхтел и отфыркивался.

– Ты что, в угле валялся?

– Нет, я его грузил.

Женя засмеялась, и Эркин довольно усмехнулся получившейся шутке. На плите что-то зашипело, и Женя метнулась туда, потом убежала в комнату.

Он сидел в горячей воде, растирал себя, руки, грудь, живот, ноги и вылезать совсем не хотелось. Пена текла с волос по лицу и уже пощипывала глаза, и тут на него обрушилась вода – Женя облила его из ковша, аж дыхание от неожиданности перехватило.

– Так, – Женя критически его осмотрела. – Вылезай, буду воду менять.

– Может, хватит? – неуверенно спросил Эркин.

– Ты на воду посмотри. Она же чёрная. И к плите встань, а то продует.

Её приказной тон не обижал, подчиняться ему было даже приятно.

Это же она.

– Давай, садись.

Эркин повернулся к ней. Разрумянившаяся, в туго подпоясанном халатике, с собранными в узел волосами, Женя ждала его, держа в руке ковш. Он вдруг подумал, какой он костлявый, в пятнах синяков и ссадин, с шрамами, а о лице и говорить нечего… Он ссутулился, прикрываясь руками, и шагнул в корыто.

И снова эти руки, их прикосновения словно смывали проснувшийся стыд за свое изуродованное тело, ставшее некрасивым, обычным рабским телом. Он сидел, согнувшись, в слишком коротком для него корыте, упираясь лбом в согнутые колени.

– Ну вот, совсем другое дело.

Руки Жени перебирают его волосы, мягко поднимают его голову, и их глаза встречаются. Женя улыбается. Он не помнит у неё такой улыбки, мягкой и сильной сразу, нет, тогда у неё такой улыбки не было. И не ему, а ей впору спрашивать: «Ну, как, теперь не страшно?». И в красном свете огня плиты её кожа кажется тёмной, чуть светлее, чем у него самого.