Байкал. Книга 6

Вем, буду стыдиться после, потому что это преступно – бить женщин… Ты хочешь получить второй синяк, Басыр?

– Ты ударишь жену своего брата, жену, носящую под сердцем твоего племянника?

– Жена моего брата – Аяя. Тебе неплохо было бы это помнить, прежде чем ты зачала своего выбледка, – отрезал я.

Басыр поджала губы, надуваясь, и побормотала:

– Если бы знала, что ты такой злобный и колючий, не стала бы носиться по миру, выискивая твою девку. А она – публичная девка, ежли, будучи женой одного живёт, и спит с другим.

И не с одним даже.

– Ты искала её для себя, Басыр, и с одной лишь целью – получить Эрика. Мой брат готов ради меня на многое, даже на то, чтобы жить со злой и лживой женщиной, которую он не любит. И он выполнит обещанное, потому что слово значит больше даже, чем зерно, обронённое в землю, ибо и зерно может не дать всходов, слово дает всегда… Но назови ещё раз Аяю девкой, и я сделаю то, о чём предупредил.

Последние слова я произнёс, уже сжимая кулаки.

Эрик увидел это или почувствовал, и сжал мой локоть горячей рукой. Я знаю, не потому что ему жаль Басыр, но потому, что он не хочет моего позора перед всеми, если я всё же не сдержусь и ударю её.

Орсег и Аяя появились немногим позже, чем через сутки после Басыр. Из того же ручья, куда Орсег нырнул с нею на руках шестьдесят пять дней назад. Мокрые, они вышли из воды и поднимались сюда, не разговаривая, но Орсег улыбался, и Аяя не выглядела несчастной, отнюдь, она изумительно похорошела, ушла чудовищная худоба и мертвенная бледность, и даже волосы стали отрастать и вились мягкими волнами вокруг всё той же тонкой золотой короны, которая была на ней в тот день, когда она исчезла.

Но платье было другое, из разноцветного полупрозрачного убруса многослойно и замысловато сшитого, обнажающего руки, и теперь мокро облепившего её. Куда же делось прежнее, белое?..

Подняв голову, она увидела меня, и, сойкнув:

– Огнь! – взлетела сюда, ко мне в объятия.

 – Огник! Ох… только вся мокрая я.

– Верно, вся из воды… – сказал я, и счастливый, что, наконец, вижу её, могу обнять, и что она здорова, и, злясь, что она не выглядит замученной злодеем печальной пленницей, а прекраснейшим благоухающим цветком. Отсюда она исчезла совсем не такой, прозрачной, отстранённой, едва живой, теперь же в ней жизнь плещет золотым мёдом.