МилЛЕниум (Повесть о настоящем) Том 2

То, где был Лёня, где он теперь мы с ним до сих пор держим в секрете от всех наших Н-ских, мы решили подождать, пока ему не станет по-настоящему лучше…

– Приедут наши, что про нас говорить будем? – спросил Кирилл.

Она ничего не ответила.

– Или ты надеешься, что Алёшка простит всё? – он посмотрел на меня так, будто хочет проникнуть в мои мысли.

Но что тут проникать, ясно, что я мечтаю о том, что Лёня простит меня и всё забудет…

Она не говорит ничего… да, мы с ней преступники, и Алёша – наша жертва.

Теперь Лёня приходит в себя уже по-настоящему, надолго. Но смотрит уже строго и молчит. То ли не узнаёт меня, то ли у него нет для меня слов…

Я две недели здесь. Я знаю уже всех сестёр реанимации, завтра Лёню переведут отсюда в обычную палату. Ему предстоит учиться ходить, но это будет ещё не скоро, пока ещё снимут вытяжение, наложат гипс, потом начнёт… Даже сидеть он ещё не способен… даже глотать может только пятый день…

– Ты давно здесь? – наконец спросил Лёня, глядя на меня.

Я даже вздрогнула от неожиданности.

– Д-две недели, – запнувшись, отвечаю я.

– Почему?

– Почему? Что, «почему», Лёня?

– Почему ты здесь? Жалеть пришла?

– Жалеть? – я не сразу поняла.

Я и не думала его ещё жалеть, я так хочу его вернуть, что ни о какой жалости я не помышляла. Я хотела его вернуть на землю, теперь я хочу вернуть его в мою жизнь, потому что без него для меня ничего нет.

– Страшный я?

Я смотрю на него, он задавал мне этот вопрос когда-то, когда синяки уродовали его милое лицо. Теперь он страшно худой, левая половина лица ещё сизо-красного цвета и шелушится корочками. Кирилл принёс мне мазь для восстановления кожи, я исправно мазала Лёню ею. Ресницы и бровь тоже скоро вырастут, как растут уже волосы на левом виске…

– Да нет, не очень-то, – говорю я, вспоминая, какой он был, когда я увидела его здесь, с этой трубкой, вот когда был страшный… но я не говорю ему об этом.

– Ты и… судно мне выносишь…

– Судно у тебя третий день, милый, до этого катетер был…

– Господи… – он закатил глаза, дёрнув губой, и провёл здоровой ладонью по лицу, не глядя на меня.

– Ты что?

– Верх унижения – быть беспомощным, распятым при бывшей жене, – он отвернулся.

Меня огорчили эти слова, но не обращаю внимания, сейчас не время и не место, конечно, говорить о нас… Но мне страшно от его убеждённой суровости.