Дни Самайна

Пальцы его сомкнулись на запястье Константина. Глаза сощурились от дыма, когда табак встретился с пламенем.

– Послушай, а может начать все сначала?

– Что ты имеешь в виду?

– Хороший вопрос. Так ведут себя женщины. Когда они в принципе знают, о чем речь, но стараются выиграть время.

– И все же.

Дэймон изобразил улыбку. Он закурил, но продолжал удерживать руку Константина. Крепкая хватка. Даже очень крепкая.

– Ты можешь вернуться в гостиную, обойти вокруг стола, снова выйти на террасу и попробовать завязать со мной разговор.

О чем? О международном положении, о скачках, о видах на урожай… словом, о чем угодно, только не о том, с чего ты начал в первый раз.

– Да? – усмехнулся Константин. – И что изменится?

Зажигалку он давно уронил на каменный пол и теперь просто стоял без движения, глядя в опасно поблескивающие глаза Дэймона и стараясь не морщиться от боли.

– Что? Мы станем друзьями.

– Тогда как сейчас…

– Тогда как сейчас мы рискуем стать больше… больше, чем друзьями.

Константин молчал.

Ему было ясно, что Дэймон провоцирует его, но не ясно, с какой целью. В любом случае гадать он не собирался, поэтому сделал то, чего хотелось ему самому, а именно: свободной рукой перехватил запястье подлеца и сжал с ответной жестокостью. Стиснул до хруста кости.

– Great[25 - Отлично, классно (англ.).], – прошептал Дэймон, даже не пытаясь оказать сопротивление.

– Думаю, ты этого хотел. Вернемся к нашему разговору.

– Чтобы ты снова начал упрекать меня в безнравственности? Ни за что!

Позабыв о своих первоначальных намерениях, Константин уже наслаждался этим фарсом.

– А ты ею гордишься? Своей безнравственностью.

– Right on![26 - Восклицание, означающее полное подтверждение сказанного собеседником, типа «Еще бы!», «Ясный перец!» (англо-амер. слэнг)] Спекулировать личной добродетелью никогда не приходило мне в голову. Что если врата познания захлопнутся навсегда, чуть только я задумаюсь о своей нравственности или, того не легче, о спасении своей души!.

.

– Ницше, – удовлетворенно отметил Константин.

– Да, – скромно подтвердил Дэймон. – Я грешу любовью к немецким философам.

Переговариваясь, они мало-помалу отступали вглубь террасы, пока не оказались рядом с кирпичной оштукатуренной стеной здания, так что за ними было уже невозможно наблюдать из гостиной. Там, приложив Дэймона спиной к стене и торжествуя от сознания собственной превосходящей силы, Константин так вывернул ему кисть руки, что сам испугался.