Стихийная терапия

Другой мужик удрал бы с воплями, а этот не только остался, но еще и защитил меня от меня самой. Такие вещи ценны.

***

Завтрак снова был накрыт наверху, я догадалась, когда обнаружила, что на привычном месте у окна ничего нет. Выйдя на площадку, я с восторгом, как в первый раз, окинула взглядом расстилающееся впереди и внизу море и не сдержала радостного вскрика. И снова сзади позвали:

– Привет, Сильфа!

Я оглянулась. Как вчера, он сидел в кресле у столика, в тех же светлых штанах и туфлях на босу ногу, только сверху была еще накинута такая же светлая рубашка.

– Привет, Джинн! Как ощущаешь себя в мире после вчерашнего?

Он коротко хохотнул.

– Как будто меня вывернули, вымыли с моющим средством и завернули обратно.

– Что так? – Не переставая задавать вопросы, я споро накладывала себе на тарелку разнообразной еды. После вынужденного поста вчерашнего дня, когда мы ничего кроме завтрака так и не получили, в течение дня обойдясь найденной в вертолете бутилированной водой, хотелось не просто есть – жрать!

– Затратное дело – исповедоваться и спасать потерявшихся в прошлом девиц.

Ты, я вижу, чувствуешь себя не лучше.

Он был прав, но мне сразу стало неуютно. Вспомнилось, что я, собственно, не дома, а в чужом месте, с чужим, по сути, человеком, да еще и после того, что мы вчера друг другу наговорили, впору было от стыда сквозь все этажи замка провалиться… Так мерзко я давно себя не чувствовала, поэтому отвела глаза и промолчала.

Умный дух огня настаивать не стал, отдавая должное внушительной горе еды, разместившейся на его тарелке.

Так что некоторое время в шум ветра вплетались только звуки стучащих о тарелки приборов и приглушенное жевание. И по мере того как я наедалась, неприятное чувство покидало.

– Ты прав. – Я наконец подняла глаза на соседа. – Исповеди – дело сложное. И стыдное. Но потом, как правило, становится легче. Вот еще синяки сойдут – и вообще будет отлично.

– Синяки? – Мне показалось или я действительно уловила в его голосе предвестники надвигающейся грозы?

Джинн бесцеремонно сцапал меня за руку, задрал рукав свободного платья рубашечного покроя, в которое я вырядилась, и, увидев багрово-синие пятна на коже, зашипел сквозь зубы.

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы удержать рвущиеся из груди ругательства. Наконец он выговорил:

– Под платьем так же или хуже?

Я пожала плечами.

– Прости, – тихо попросил он. – Я животное.

Глухая обреченность в голосе меня окончательно взбесила.