Другая жизнь

Антон объяснил ей задумку, а Лена просила сделать все, как можно тщательнее, и, не отпуская тетю из комнаты, подошла проверить, насколько добросовестно закреплена повязка.

Казалось мир перестал существовать, как только тетя вышла из комнаты, а они с Антоном коснулись друг друга. Казалось, что стены помещения раздвинулись, а над их головами распростерлось звездное небо. Они стояли прижавшись друг к другу, с переплетенными руками, наслаждаясь теплом и еще чем-то необыкновенно сладостным, что случается между любящими, их телами и душами, когда только объятие, близость или касание является вопросом всей дальнейшей жизни.

Казалось, что только теперь она нашла все, о чем мечтала. Только теперь, стоя в его объятиях, она могла чувствовать переполняющее блаженство обретения.

– Пойдем к окну, пойдем, посмотрим, сколько на небе звезд, – сказала она ему, нисколько не удивившись этому своему порыву.

Наверно сам факт этого предложения делал ее обычной здоровой девчонкой, закончившей школу без троек.

Наверно она хотела запомнить этот разговор о звездах, чтобы унести его в другую жизнь, в иной мир, где у нее в обмен на глаза не будет этой любви. Наверно она хотела в последний раз проверить, что он все понимает.

Он ничему не удивился. Не стал срывать повязки или задавать вопросы, а просто доверился ее движениям. Вот они у окна. Так легко представить, что над ними ясное небо и звезды.

– Я дарю все звезды этого неба тебе, я дарю тебе исполнение мечты с каждой звездой.

Я буду помнить тебя, где бы я ни была. Я… – шептала она, спрятав голову у него на груди.

Он гладил ее по платку, спине и ничего не отвечал… Он знал, что даже если она когда-нибудь окажется рядом, она ничего не сможет вспомнить. Да и ее нельзя будет узнать.

– Я люблю тебя, – сказал он, – Ты просто помни всегда об этом. Я тебя люблю.

И он прижимал ее сильнее, а она пыталась спрятаться в его теле, раствориться, стать его частью и, если исчезнуть, то только в нем.

Снизу позвала тетя, предупреждая, что они должны заканчивать разговоры и прощаться. И тогда блаженство сменилось горем, слезами и отчаянием. Блаженство и отчаяние, как две стороны одного целого, как нераздельные части существования, как их тела, стремящиеся к друг другу и в тоже время скрытые повязками, платками и одеждой, как их пути, единые, но с этого момента не пересекающиеся.

Они не могли разорвать объятья, говорить, а уж тем более прощаться.