Чудны дела твои, Господи!

– Как чья?! Его отца, Степана Васильевича Сперанского. Он был превосходный художник, неоцененный, конечно! Анна Львовна гоняется за его работами. Просто гоняется!.. У нее особое чутье, она умеет художника разглядеть, хоть бы и не признанного! И поддержать умеет. А работы его только в коллекции его сына и нашего музея сохранились…

Боголюбов никогда ничего не слышал о превосходном художнике Сперанском, как и о его сыне, знаменитом писателе, и устыдился своего невежества.

– К столу, к столу!..

– Модест Петрович, еще бокальчик, Асенька свой уронила.

– Костик, подай бокальчик и прибери, видишь, в тарелке лужа!..

– Алешенька, ко мне поближе садись.

– Мы еще за Анну Львовну не выпили!..

Все разом вернулись за стол – одно место было занято портретом, и Боголюбову казалось, что теперь напротив него сидит крепкий бородатый старик с косой на правом плече. Бизнесмен Дмитрий Саутин договорил речь. Писатель Алешенька во время речи похохатывал и поглаживал руку Анны Львовны, и вообще главным теперь был он, и, казалось, все это понимают.

На Андрея Ильича он не обращал никакого внимания, как будто не было за столом никакого Боголюбова.

Некоторое время все шумно ели и пили, вспоминали зиму, гулянье на Рождество, какую-то медовуху в монастыре, лошадь Звездочку, опрокинувшую сани, и необыкновенную выставку, которую Анна Львовна «пробила» и организовала великолепно.

Боголюбов доел остывшую солянку, налил себе еще водки, тяпнул и огляделся с тоской.

Его приятель-кот устроился спать на подоконнике под геранью, и Андрею Ильичу страшно захотелось спать, спать до самого утра и ни о чем не думать. Утро вечера мудренее, завтра он во всем разберется.

– Дому сему быть пусту, – вдруг раздалось поверх голосов. – Время пришло.

Голоса разом смолкли. Давешняя убогая – как ее? Матушка Евпраксия, что ли?.. – шагнула к столу и подняла руку.

– И городу, и дому пусту быть, – повторила она громко. – Кончилась ваша вольготная жизнь.

– Кто пустил-то? – забормотал Модест Петрович.

 – Как ты сюда попала? Слава, чтоб тебя, давай сюда! Костик!..

Нина смотрела на убогую с ужасом, Дмитрий Саутин перестал жевать, а писатель Сперанский похохатывать. Александр Иванушкин проверил, крепко ли застегнут воротник клетчатой рубахи, а аспирантка Настя подалась назад вместе со стулом.

– А ты здесь зачем? – строго и громко спросила убогая у Андрея Ильича. – Убирайся! Убирайся отсюда, пока не поздно!..