Небесные очи

– А твой отец?

– Что – мой отец?

– Он вышел из тюрьмы? Он жив?

– Да, он жив и уже давно на воле... – неохотно призналась Саша.

– Ты его видела? Как он объясняет свой поступок?

– Не поступок, а преступление. Никак... Я его не видела, и видеть не хочу! – сквозь зубы произнесла Саша.

– Это правильно, – Бородин наклонился, поцеловал ее колено. – Прошлое нельзя изменить. Смириться с ним тоже нельзя! Поэтому я тебе как врач говорю: проще и мудрей – забыть обо всем. Аминь.

– Аминь... – прошептала Саша.

Бородин сдержал свое слово – он вел себя так, словно не было этого разговора.

С ним было интересно и спокойно. Он был надежен и нежен. Идеальный мужчина!

Они с Сашей встречались почти каждый день, в выходные как-то съездили в подмосковный санаторий. Бородин намекал на поездку к дальним экзотическим островам, в которую он хотел бы отправиться «с одной замечательно красивой девушкой»...

Лиза Акулова, равно как и прочие работницы швейной фабрики «Притти вумен», исходили слюной от рассказов Саши о своем новом друге.

– Ой, Сашка, нам бы такого мужика! На острова зовет, значит?

– Ага!

– Пополам скидываетесь, или он за тебя платить будет?

– Что вы, девочки, я даже не знаю, сколько вообще это будет стоить и где билеты заказывать! – смеялась Саша. – От меня требуется только одно – сказать «да» и принести загранпаспорт.

– Вот это мужик! Счастливая, Сашка! А дома у него была?

– Конечно!

subtПрошлое

Зима 1941 – 1942 годов была самой тяжелой для осажденного Ленинграда.

Митя днем работал на заводе, теперь Аля ходила за водой сама. Шла к проруби в Неве, потом ставила полное ведро на детские саночки, и медленно брела назад, боясь расплескать драгоценные капли.

От холода леденело сердце. Аля чувствовала себя такой усталой, такой пустой, что хотелось умереть – как можно скорее.

Она заставляла себя отвлечься от черных мыслей. Но как это можно было сделать? Очень просто.

Аля считала тела. Одно, другое, третье... Вот кто-то прямо на ее глазах падает в снег – секунду назад это был человек, а сейчас уже просто тело – а ее бескровные губы шепчут:

– Четыре...

За один поход она насчитывала десять-пятнадцать умерших. К утру их забирала «похоронная команда», но на следующий день неизменно появлялись новые. И жалеть кого-то, страдать – не было сил. Ни у нее, ни у кого-то еще. Все в городе привыкли к смерти.