Великая иллюзия

Кажется, она была англичанка, но, как знала от мужа Мария, большую часть жизни провела в Америке. Впрочем, Аделаида говорила и по-немецки как немка, и по-итальянски как итальянка. И на венгерском, и на иврите. И с цыганами могла поддержать беседу на их языке. И читала тексты на латыни и староарамейском.

В холле гранд-отеля «Эспланада» возле ее афиши ждал штурмовик в коричневой форме – высокий блондин с военной выправкой.

– Вальтер, не сейчас, приходите в другой раз, сегодня я занята, – бросила ему Аделаида Херманн, ведя оробевшую Марию Кораллову к лифтам.

– Вальтер Штеннес, – сказала Аделаида в лифте Марии. – Далеко пойдет парень… Милочка, вы тоже будьте готовы, что такие, как он и ему подобные… я имею в виду политиков, фанатиков, секретных агентов и просто авантюристов с большими амбициями… Они станут потом приходить и к вам. Просить вас, намекать, даже требовать… Ну если все же вам суждено ступить на наш общий путь.

Сейчас в номере с окнами на Потсдамскую площадь, наблюдая за потрясенной Марией, Аделаида Херманн словно заново оценивала ее, оглядывая с головы до ног.

– Вы когда-нибудь слышали о Четвертых? – спросила она.

– Нет. – Мария поставила пустой бокал на столик у дивана. Шампанское ударило ей в голову.

– А про апостола Симона Зилота знаете?

– Да, читала в детстве Писание. Мой отец был священником. Архиереем.

– Как интересно.

– Я сбежала из дома в пятнадцать лет. Бросила гимназию. Поступила в Петербурге в кафешантан. Я выступала на «Вилле Роде», был такой знаменитый ресторан с эстрадой до революции у нас… там, в Петрограде.

– Да, вы мне говорили в прошлую нашу встречу год назад в Гамбурге. Вы с мужем познакомились на эстраде?

– На «Вилле Роде», он выступал с номерами как иллюзионист.

– Ваш муж – дальний родственник покойного Пауля Буша, тот мне сам говорил, ревельская родня.

– Я не интересуюсь политикой. А муж… нет, он не вернется. Он меня фактически бросил. У него другая женщина. Он останется в Германии с ней. А мне надо возвращаться домой. Я здесь одна уже не заработаю на кусок хлеба. Мне двадцать девять, я стара для кабаре. А в цирке… с сегодняшнего дня я, кажется, ненавижу его.