Три богини судьбы

Кажется, предсказала развод, но перед ним несколько вполне счастливых лет с «русским». Какой это год? 1978-й или 1979-й? Какой тогда была она, Руфина? Нет, не вспомнить сейчас… В памяти всплывает другое: мальчик, спускающийся по лестнице, – лет восьми, светловолосый, очень живой, смышленый и миловидный, в джинсовом комбинезоне. Вот он уже на последней ступеньке, а вот перед зеркалом. Теперь на месте зеркала там, в зале, большой портрет матери…

Мальчик долго смотрит на свое отражение, потом плетется в гостиную, где мать, великая Саломея, с гостями, с клиентами.

– Руфина, забери брата! Руфочка, где ты, долго тебя звать? Сокровище мое, я занята сейчас, мама занята, я приду к тебе позже, и мы вместе почитаем на ночь, а сейчас, пожалуйста, не мешай. Руфина, забери же Тима, займи его, поиграйте вместе!

Руфина слышит этот голос из прошлого – как ясно он звучит, даже эхо летит тут, в этих залах, заново отделанных, таких «советских» залах гастронома № 1. Брат Тим, Тимофей, он был младше ее, как и бедная сестра Ника, гениальная в своем паранормальном даре победоносная дурочка Ника.

В каком же году это было? Корзиночки-«розочки», торт «Птичье молоко» – за ним тогда стояли километровые очереди в кулинарию ресторана «Прага». Сейчас этот торт можно купить везде, но вкус у него другой. И лишь здесь, в гастрономе, вкус тот же… почти тот же… Почему? Только они одни помнят настоящий рецепт?

Брат Тимофей всегда любил пирожные, обжирался сладким, как…

– Мне, пожалуйста, разных пирожных, ассорти, – Руфина наконец-то сделала выбор, обратив ясный взор свой на продавщицу в крахмальной наколке.

 – Вот таких три, таких два, ореховый рулет…

– Один рулет?

– Нет, три… потом вот это творожное, и этих, с кремом…

Ага, вспомнила, это было незадолго перед приездом к ним в дом цыгана. В Москве знали его под кличкой Бриллиантовый мальчик. О нем потом столько всего писали, столько плели… И про дочь генсека, и про его поступление в Большой театр… «Бриллиантовый мальчик» приехал в тот вечер к их матери Саломее.

И она спросила его: «Отчего ты пришел ко мне? Ступай к своей цыганской гадалке». Но он хотел слышать ее слова, и она ему что-то сказала, опять же за закрытыми дверями, с глазу на глаз. Что-то такое, что ему совсем не понравилось, что привело его в ярость, и он ударил ее – великую Саломею. Поговаривали, что часто по пьяной лавочке он поколачивал и дочь генсека, которая была как кошка в него влюблена.

Такой мать свою Руфина видела впервые. Саломею всю трясло.