Прощай, Византия

И такого художника хотели забрить в солдаты, словно средневекового рекрута!

– Чудесно, чудесно, – приговаривал он, прокрашивая кисточкой корни волос, подавая Кате то чашку кофе с лимоном, то последний номер журнала мод, чтобы не было скучно ждать.

В это время зазвонил Катин мобильный. Она дотянулась до сумки. Определитель оповестил: Драгоценный. «Проспались, наконец, гаврики», – подумала Катя. И ответила: «Алло».

Сопение в трубке. Тягостное молчание. Потом отбой. Раз – начала она отсчет. Когда краску смывали, совершенно некстати раздался новый звонок.

Она не взяла телефон. Он зазвонил снова – настырно, страстно. И снова – молчание, многозначительный вздох. Отбой. «Два, – продолжала считать Катя. – Нет, это уже будет три». Семейный мир восстанавливался туго. Отчего-то она решила, что доведет счет до пяти. Тут пришла эсэмэска – не очень понятная: «У меня сердце болит или душа?» Катя понятия не имела, что там болит у Драгоценного и его дружка. Иннокентий кружил над ее мокрой головой, жужжал, взмахивал расческой, щелкал ножницами.

Телефон зазвонил снова. Опять Драгоценный. «Это будет четыре, про душу не в счет», – решила Катя. Но отвечать опять-таки не стала – выяснять отношения, когда у вашего уха щелкают ножницами, неприлично и небезопасно. Телефон буквально взорвался новым звонком. Высветился какой-то другой номер. Катя решила, что это все равно муженек, но уже конспиративно с телефона Мещерского (она как-то даже не сообразила, что номер-то не тот).

– Ну? Что надо? – Катя старалась, чтобы ее не заглушал фен.

Треск, тишина.

– Долго будем молчать? Вообще, как не стыдно быть таким подлым, бессовестным негодяем?

– Это я – бессовестный негодяй?

Катя вздрогнула: а это не муж. Это совсем другой человек звонит.

– Ой, Никита… ты?

– Я. Почему это я негодяй?

Начальника отдела убийств Никиту Колосова (а это был именно он) Катя видела примерно дней семнадцать назад, когда радостно сообщила ему (дело было в коридоре главка), что уходит в отпуск (наконец-то!) и улетает с мужем в Сочи.

– В Сочи в ноябре? – мрачно хмыкнул Колосов. – Это он тебе идею подал?

За все годы знакомства Колосов (кстати, старый приятель Мещерского) ни единого раза не назвал Катиного мужа (с которым наотрез отказывался знакомиться) по имени – только словцом «он».

Сочи в ноябре были идеей Кати. Но Колосову она в этом не призналась. Расстались они сухо. Правда, все это: их разговор, прощальное «ну пока, Никита» – Катя скоро выбросила из головы.