Молчание сфинкса

– Да Кирюшку Мячикова – развратника, душегуба! – хором гневно вскричали старухи. – Кирюшку – бестию бесстыжую! Он это, он – больше-то некому! У кого б рука на отца нашего благочинного поднялась?

Катя отметила, что для кого-то отец Дмитрий в этом доме был «отец благочинный», а для кого-то просто Митька. Но в деле что-то сдвинулось с мертвой точки, и это было так неожиданно, что и верилось с трудом. Но, по крайней мере, уже трое свидетелей прямо называли фамилию первого подозреваемого в убийстве – некоего гражданина Мячикова.

– Где можно найти этого Мячикова? – спросила Катя: эх, где наша не пропадала? А вдруг? Пока там Никита разговоры разговаривает, она возьмет и лично задержит преступника!

– Щас, как же, найдете вы его, проклятого… Его, наверное, и след уж давно простыл, – обнадежили ее старухи, заволновались не на шутку. – Прежде-то он все при церкви терся – плотничал, столярничал. Наш-то, наш-то отец благочинный такую змею пригрел на груди!

Катя решила, не откладывая, пойти к церкви – а вдруг этот Мячиков все еще там?

– Будьте добры, выпустите меня, – попросила она.

И старушки (даже девяностопятилетняя теща, громко стуча костылями) повлекли ее через весь дом к выходу. Миновали комнату отца Дмитрия, и Катя невольно остановилась: сколько книг! Стеллажи от пола до потолка везде. У настоятеля была обширная библиотека. А кроме книг, в комнате был только простой письменный стол с пишущей машинкой, икона Заступница Казанская в красном углу, вытертый ковер на полу да картина в духе передвижников на какой-то духовный сюжет.

Время в этом доме словно остановилось. Вот только когда именно? Машинка «Роботрон» на письменном столе была из семидесятых, коричневые с золотом корешки «Церковной истории» из девятисотых? А пожелтевшие военные фотографии в рамках? А православный календарь на стене с многолетием еще патриарху Пимену и русским иерархам? Он из каких времен?

Катя, сопровождаемая старухами, прошла и мимо комнаты, где Колосов, сидя на краешке кровати, беседовал с лежавшей на высоких подушках сестрой отца Дмитрия.

Из комнаты пахло валокордином и мятой.

– Нет, нет, что вы, – донеслось до Кати. – У него не было врагов. Никогда. Мы живем тут уже тридцать лет. Всех знаем, все нас знают. У него никогда не было врагов, он любил людей, и люди платили ему тем же.

Любил людей… Катя вздохнула: кто вообще сейчас говорит так? Никто, кроме больной сестры священника – старой девы с бледным фарфоровым личиком. Катя вышла на улицу.