Неразбериха

– Ниночка, я знаю, ты черный шоколад уважаешь, а твой муж тебе его не покупает.

И Петрович подмигнул мне. Вот откуда он знает про шоколад? Тайный обыск устраивал? Искал что-нибудь интимное на память? Фетишист чертов… Действительно, Громов никогда не покупает мне шоколад. Я сама себе его покупаю, и плитка с отломанным уголком всегда лежит не только в ящике моего стола в кабинете, но и возле компьютера в мансарде, и в тумбочке в спальне, и даже среди рисовальных принадлежностей. Это вовсе не означает, что я объедаюсь шоколадом с утра до вечера.

Просто я должна знать, что он у меня есть, стоит только протянуть руку. Громов считает, я делаю шоколадные заначки потому, что у меня было одинокое детство, книжки вместо друзей. Может, он и прав…

– Ладно, благодетель, – пробурчал Громов, выходя из магазина, – скажи лучше, ты почему нам не позвонил, знал же, что Катя наша?

– Даже в мыслях не было, что она у Нины работает! – Петрович сунул в рот сигарету. – Я, конечно, эту Катю узнал, видел же у вас на вернисаже.

Так мало ли кого я тогда видел! Я же не в курсе, что Ниночка ее к себе в салон взяла! И родители не сказали, что Катя где-то работала, сообщили лишь, что студентка. Мы только начали расследование, всего не знаем. А вот когда Ниночка позвонила, я два и два сложил…

– Не изнасиловали?

– Нет. Девчонку сзади ударили. Так череп раскроили! Мгновенно умерла… Зачем надо было убивать? Сумку выдернул, толкнул, убежал – и все дела. Совсем народ озверел! Ну, пришли, – Петрович щелчком забросил недокуренную сигарету в снег.

Третий этаж. Дверь не заперта. Нас встретили Жанна с Володей, провели в комнату. В уголке тихонько всхлипывает Ольга, Устюжанин оставляет ее, чтобы поздороваться с Петровичем. Вокруг стола сидит вся семья: Катин отец, брат Жанны, постарше ее и очень на Жайку похож, мать, безмолвная и каменная, как изваяние, и высокий парень лет двадцати, недавно вернувшийся домой дембель. У Свиридовых было двое детей – сын и дочь.

Теперь остался один сын…

Мы с Гришей произнесли все положенные в такой ситуации слова, я обняла изваяние и вышла в коридор. Если бы они рыдали, проклинали убийцу или крушили все вокруг, им было бы легче. Горе без жестов, слов и слез – горше нет. Ольга с Сергеем вышли следом за мной, и в небольшой прихожей, где уже одевались Жанна и Володя, сразу стало тесно. Из-за чьего-то плеча я смотрела, как Громов что-то тихо спрашивал у Катиного отца.