Невозможный

Но если ты искренен, тебя можно брать голыми руками. Я запомню этот урок.

Мальчишка смотрел в одну точку.

– Странно… мне казалось, что я очень хорошо разбираюсь в людях. И я не понимаю, как мог не разглядеть такой фальшак, так близко подпустить его к себе. Я очень чувствителен к каким-либо проявлениям человеческой натуры.

Ну откуда же тебе в таком юном возрасте знать обо всех гримасах человеческой натуры, подумала ты. Ты и сама о них почти ничего не знала. В твоем окружении никогда не было таких крокодилов.

– Тебя никогда не обижали раньше?

– Раньше? Меня раньше… убивали… в моем городе.

– Эээ… я не поняла… Физически убивали? – испугалась ты.

– Психически, – хмыкнул он. – Физически и морально. Я же был там белой вороной. Издевались, но – открыто. Над голосом, над манерой одеваться, разговаривать, над тем, как себя вел… Ты же понимаешь, какие у дворовых мысли? Грязь и тошнотина. Завидовали, короче…

– Твоему голосу?

– Да при чем тут голос? Нет. Тому, что вокруг меня полно девочек, а главное, тому, что я в школу не хожу.

Ну и вообще… Ненавидели за то, что я всегда делаю только то, что хочу делать.

Бэлла, почему ты тогда не услышала эту фразу? Потому, что никогда не задавалась вопросом, чего ты хочешь? Твое отрочество было окрашено совсем в другие тона. Оно было счастливым, безобидным, беспроблемным и… пустым. Глядя на парня, ты думала: разумеется, людям не нравится, когда ты не такой, как они. Они будут тебя высмеивать, осуждать, унижать, но это все происходит от зависти.

Они не могут так, как ты, у них духу не хватает. Им комфортней быть толпой. И они исключают тебя из своей стаи, потому что завидуют твоей внутренней свободе и силе духа в твоем хрупком теле. И еще ты думала, что его приезд в Москву – это, наверное, инстинкт самосохранения и единственный выход, иначе толпа засосет, затопчет и сделает себе подобным, безликим… И тебе хотелось сказать ему: держись, пацан!

– Как же ты это выдержал?

– А у меня был выбор?

– А ты мог бы… убить человека?

– Думаю, да.

Его ответ поразил тебя. Потому что не было в нем никакой рисовки. Ты вдруг поняла, что этот вопрос ему уже приходилось задавать себе самому. И он все для себя решил. Определил границу допустимого: что он готов стерпеть, а что – нет.

– Но ты не думай, я был там иногда счастлив, потому что пел. Мне было, где петь и для кого. И не только поэтому… Я был там безумно счастлив, но… недолго.