Хореограф

И еще из-за этической невозможности задать прямой вопрос любые попытки пересказа казались мне бессмысленными. Разве не правильней было бы написать такую книгу самому?

– Да пойми ты! За меня сейчас думает больная обезьяна! Так не должно было случиться! И писать – это пережить еще раз. Я не смогу.

Он объяснял, что ему даже пришлось поменять всю свою парфюмерию – с запахом накатывало, говорил, что ему тогда показалось, что они разбились друг об друга, а потом сложили себя заново, по кускам, плохо пригнанным, с кривыми трещинами, из которых сочится и сочится какая-то дрянь – не то гной, не то сукровица, и каждый вышел из этой истории совсем другим, не таким, каким был прежде.

– Или это произошло только со мной? Со мной одним? Это я разбился об него?

Мне захотелось сказать ему что-то в утешение.

– А может, эти трещины – твое расширение? Как «Expansion» Пэги Брэдли.

Это прекрасное творение было нашим общим с ним воспоминанием и грандиозным впечатлением, когда мы однажды случайно встретились в Нью-Йорке, в бруклинском парке. Оно озаряло уверенностью, что внутренний свет человека, личности, способен преодолеть условности, помочь вырваться за пределы очерченного обстоятельствами круга. Мы были буквально контужены мощью идеи и эстетикой ее воплощения! Позднее скульптура канула в частную коллекцию.

– Скажи, сквозь мои трещины лучится яркий свет?

И вдруг вскипела затаенная обида.

– Почему он решил проделать этот фокус именно со мной? Маленький говнюк… гадкий клоун… Он прошел через меня… И перемолол… Я до сих пор чувствую себя фаршем.

Ох уж эти творческие личности… Умеют же себя накрутить! Раз за разом они проверяют себя на разрыв. Им непременно надо раскачать свою нервную систему, как дворовые качели, довести амплитуду своих эмоций до пиковых значений – такова их природа.

В облаке своих крепких духов, в чаду своих переживаний хореограф цеплялся за привычные метки наружного мира.