Удар отточенным пером

А в правильной газете напишут, что начальник юридического отдела сегодня где-нибудь чем-нибудь награждался или где-нибудь выступал, докладывая об успехах в отрасли и трам-пам-пам. Вы бы какую газету стали читать?

– Не только читать, я и написать уже кое-что имею, – с раздражением проговорил я. – В независимую газету, само собой!

– Ну вот, вы же сами все понимаете, – вздохнул человек и устало прикрыл глаза.

Думая, что разговор окончен, я лениво гонял по экрану телефона новостную ленту, когда мужчина вдруг очнулся и проговорил тихо, отчетливо, уже без всякой улыбки.

– С людьми как с дурачками. Каждый день аварии, инциденты, ремонты, простои, системы летят, травматизм, качества никакого, зарплаты снижаются, а руководство только и ищет, за что бы работников премии лишить. Но у нас все хорошо, прекрасная маркиза! Только победные реляции. В руководстве одни трутни, нувориши или просто идиоты, а слова сказать нельзя. Ты им слово, они тебе: «за забор!» или «на удобрения пойдешь!».

– На удобрения пойдешь? – От удивления я даже переспросил, хотя все прекрасно расслышал.

– Ну да. – Мальчик-Нос поморщился, как от неприятного воспоминания. – У нас самый вредный цех – это цех фасовки удобрений. Другие цеха еще худо-бедно перебиваются, а в фасовке – модернизации никакой, все вручную, всем дышим. Вот начальство и стращает: «на удобрения пойдешь». Каторга такая, наш рудник. Совсем не то, что у них, на Рублевке.

Мне стало грустно и стыдно. Что я мог ответить? Как я и предчувствовал с самого начала, работникам на заводе жилось несладко.

Наверное, их единственным защитником и был этот организованный силами таких же работяг профсоюз, против которого один мой знакомый эксперт собирался обратить научную мощь всей современной лингвистики. Я собирался еще расспросить о независимом профсоюзе, но в этот момент в коридоре возникло оживление. Сначала с лестницы раздались какие-то звуки, как будто заработала газонокосилка или в микроволновке начал лопаться попкорн, что-то жахнуло, кто-то как будто упал с жалобным стоном, после чего лестницу и коридор заполнил чей-то грозный начальственный крик:

– Кто пустил?! Кто разрешил?! Я не давал распоряжения?

Самого владельца строгого баритона мы еще не видели, но его руководящая воля уже ярким заревом поднималась надо всем учреждением, проникая в каждый его уголок.

Наконец в лестничном проходе появился высокий статный человек в великолепно скроенном костюме и изящных замшевых туфлях. Лицо его было хмурым.