Гедамбола

Он дышал часто, и продолжал наблюдать за мной из-за приспущенных век. И хотя держался уверенно, я чувствовала, что он смущен. Пустой живот за моей спиной ходил ходуном.

– Да и мы бы тоже съели чего-нибудь, верно? – он невесело и хрипло рассмеялся, обращаясь к стае.

– Съели бы, – подхватила волчица, которая до того усердно вылизывала волчонка.

Другие тоже тихо заскулили и стали горестно ей подвывать.

– Ну так шли бы на охоту, разве нет? Волки же только и делают, что охотятся. «Волк, он свое догонит» – так говорят.

Откуда все это в моей голове?

– Съедим ее, Герогх, – завыла тощая самка с порванным ухом и стала досадливо ловить себя за хвост.

– Герогх, – шепотом повторила я.

Так, наверное, его зовут. Зубы защелкали, я зажмурилась.

Волк оскалился на стаю, и все послушно затихли.

– Нет охоты в этих краях. Ты знаешь, почему.

Я порылась в памяти. Но там было пусто, как у всякой новорожденной. Задумчиво отряхнув подол от иголок, с удовольствием оглядела орнамент – замысловатый, витой.

– Не знаю, – я улыбнулась как можно дружелюбнее и почесала нос, на который с елки упал клочок паутины. – Ничего-то я не знаю. И про себя тоже. Вот смотрите, – протянула грязную пятку, – один ботинок. Воняет рыбой. А как так вышло – не помню. Я ведь родилась только вчера. В папоротниках возле дуба.

Волк задышал чаще и чуть слышно рыкнул. Голос его, хриплый, с присвистом, напоминал шум ветра, запутавшегося в еловых лапах.

– Не прикидывайся дурочкой. Хотя это неважно. Отдадим тебя отцу, и делай, что хочешь.

Желтые, неподвижные глаза повернулись ко мне – они смотрели в упор, холодные, недобрые. Волки завыли. Мне захотелось спросить, что еще за отец? А главное, добавить, что мне и тут хорошо, с ними, в лесу, вот только бы поесть. Но поднялся такой жуткий вой, что скоро я позабыла обо всем на свете.

К полудню кто-то из стаи раздобыл тощую ворону, и все накинулись на нее, без стеснения вгрызаясь в бока сородичей.

Большой волк из-под прикрытых век смотрел на сородичей с горечью. Время от времени он косился – я растирала больную лодыжку, надеясь, что так она скорее перестанет ныть. Мне показалось, что ему было стыдно.

На ночь я улеглась у волка под боком, наши животы урчали – но по-разному, у него – угрожающе, гулко, у меня жалобно, будто ныл заблудившийся лисенок.