Таинственная четверка

– Может, не так, но похоже. Злой был точно. Тут они меня заметили, он ее сразу отпустил, она бегом от него, а он морду от меня воротит и пошел прочь.

– Вы об этом кому-нибудь рассказывали? – спросила я.

– Нет. Я что, дура? Только вам, по-дружески. А дочь Стрешнева к художнику шастает. Не удивлюсь, если в подоле принесет. Соплячка, а титьки как у бабы, по мужикам глазищами так и шарит. Срам.

Тут я вынуждена была с ней согласиться, вспомнив, как Изольда «шарила глазищами» по Вадиму. Может, и в остальном Раиса недалека от истины.

– Зачем девчонке к мужику в гости ходить? А я сама видела, как она к нему в калитку – шмыг. И на речке их не раз видала, и художника, и Изольду с Тонькой Лебедевой. А Юлька Малая, соседка художника, говорила, что он голых баб рисует. Может, и не только рисует. Но об этом молчок. – Она приложила палец к губам. – Кровопийцы всех в страхе держат. Сказал слово – и каюк. Подпалят, на хрен, мои хоромы. И хорошо, если без меня. А теперь слыхали, говорят, пацана повешенным нашли, племянник Светки Карасевой.

Такая дрянь, прости господи, Светка, я имею в виду. Пацан-то был неплохой, но угораздило связаться с Иркой Краско, а папаша ее: «Не нужен нам такой-сякой». Загнали парня в петлю.

– Краско запрещал дочери с ним встречаться? – уточнила я.

– Знамо дело… Не то бы в петлю не полез.

– Так, может, с горя. Ира ведь утонула.

– Может, и с горя. Но запросто мог и Иркин отец придушить. У него в городе завод или два. Богатей, одним словом.

А Гоша кто? Сирота. Хотя тоже не из бедных, Светка вон как жирует. На пенсию-то икру жрать не станешь, выходит, деньги племянника проедает. Негусто у нас с хорошими людьми, негусто.

– А что за черная кошка между тобой и батюшкой пробежала? – вновь разливая водку, спросил Вадим.

– Это кто сказал? – ахнула Раиса.

– Он и сказал, мол, подбили тебя нехорошие люди на скверное дело. Так?

– Нет, – отчаянно замотала она головой. – Это в меня нечистый вселился, не иначе. Сама не знаю, что со мной было…

– А телевизор тебе тоже нечистый купил? – серьезно поинтересовался Вадим.

 – Давай как на духу. Здесь все свои.

– Ой, блин. Я клялась, что молчать буду. Грех это.

– Грехи и замолить можно, а завтра с утра надо опохмелиться. – Он достал купюру и положил на стол.

– А мне, это… ничего не будет? – Она вздохнула, взяла купюру и сунула в бюстгальтер. – Художник этот… он меня подбил.

Мы с Вадимом переглянулись. Неожиданный поворот.