Капкан на спонсора

Я всегда твержу этим олухам: помогать надо достойным…

– У людей могут быть свои представления…

– Ага, дурак дурака видит издалека. У меня от этой живописи изжога. Пойдем в буфет, а?

– Невежливо как-то сразу.

– Да брось ты. Все, кто поумнее, давно там.

– Как вам мои картины? – прошепелявили за спиной, и через секунду в поле моего зрения возник лысый. – Только честно, не надо этих комплиментов…

Я вытаращила глаза, пытаясь понять, о чем он. Женька из-за спины лысого делала мне знаки. Пантомиму можно было понять только в одном смысле: пошли его к черту, и потопали в буфет.

Я справилась с глазами, вернув их на прежнее место, и с проникновенной улыбкой произнесла:

– Ничего.

– В смысле? – насторожился шепелявый.

– В смысле, бывает хуже. Я имею в виду диагноз.

– Точно-точно, – влезла Женька. – Я тебе вот что скажу, Аркаша, пиши, пиши, а мы смотреть будем и, может, даже купим чего, не домой, конечно, нет. Но есть места, где твои картины выглядели бы просто… восхитительно.

– В психушке, что ли? – скривился Аркаша.

– И в психушке, и в вытрезвителе… Так что пиши, родной, пиши.

– Заметку в газету тиснешь? – хмыкнул он, нимало не печалясь.

– Само собой, а зачем я здесь?

– Только наркоманом не назови. Гавриленко в партию подался, забыл, как называется… короче, «голубых» и наркоманов там не жалуют…

– А кто вас жалует? – вздохнула Женька и добавила: – Я хорошо напишу. Я о творческих людях плохо писать не умею. Другое дело сказать в глаза: Аркаша, рисуй котов, а? Или собак.

– Ага, котов… Кому нужны твои коты? Ладно, пойдем выпьем. Я тебя всегда уважал за прямоту.

– Может, зря мы его так? – минут через пятнадцать устыдилась я, сидя в буфете. – Может, он правда талант?

– Алкаш он… и псих. Но лучше пусть голые задницы рисует, обзывая их «вселенной», чем выходит с острым ножичком на ночную прогулку.

– А это ты к чему сказала? – насторожилась я.

– Много красного цвета.

– И вы здесь, Евгения Петровна? – прошептал вдруг кто-то. Мы дружно повернулись и узрели господина неопределенного возраста, с брюшком и усами. Пышную шевелюру украшала благородная седина. Глаза молодо поблескивали, рот был подвижен, причем до такой степени, что слегка подергивался, даже когда господин молчал.