Аста ла виста, беби!

Он молчал, улыбался, при этом наблюдая за мной, взвешивая каждое произнесенное мною слово, каждый жест и взгляд, увлекаясь все больше и больше, пока это не стало для меня совершенно невыносимо.

Стоило мне сказать, что у меня плохое настроение, он сразу делал далеко идущие выводы. Мысль его была витиеватой, но для него вполне естественной: у меня плохое настроение, потому что рядом со мной он, Тагаев. Я с трудом переношу его общество, так как все еще люблю Лукьянова и жалею о том, что согласилась жить с ним, Тимуром, под одной крышей.

Несколько раз я давала себе слово поговорить с Тимуром. Возможно, мы бы поссорились и даже разъехались, но, приди нам охота съехаться вновь, смогли бы вести себя как нормальные люди, говорить о своих чувствах и обсуждать свои проблемы. Но каждый раз, пытаясь заговорить с ним, я вдруг лишалась всего своего словарного запаса, а он взирал на меня с удвоенной подозрительностью, и я торопилась сказать какую-нибудь глупость, лишь бы поскорее уйти от опасной темы.

Мы продолжали истязать друг друга, и конца этому видно не было. Общий язык легко находили только в постели. Вот там мысли покидали меня и если иногда являлись, то были весьма оптимистичны, то есть мне всерьез казалось, что я его люблю. Но как только я произносила какое-то слово, помимо невнятного бормотания, Тагаев начинал смотреть с настороженностью, и все повторялось. Все это было похоже на катящийся с горы снежный ком.

Чем все это закончится, предугадать нетрудно. Я страдала от безысходности и неумения хоть что-то исправить. Тагаев тоже страдал и, должно быть, как и я, ждал, кто из нас первым отважится произнести роковое слово. «Что бы я ему ни сказала, он все равно не поверит», – подумала я, глядя на Тагаева. Он, точно очнувшись, резко поднялся, позвал Сашку и зашагал по аллее.

Мы были странной парой, не очень гармоничной. То, что Тагаев до сих пор не покинул меня, хлопнув дверью, вызывало удивление. Он не относился к категории людей, готовых терпеливо сносить удары судьбы. Наверное, его любовь и впрямь была безгранична, но так как в мою он упорно не желал верить, все это в, общем-то, не имело значения.