Полуэкт и «Вечная смерть»

– О нет, – простонал Полуэкт, представляя, как робкая неуклюжая барышня ночи напролет таскается следом.

Насладиться страданиями сполна он не успел – звякнул дверной колокольчик, и на пороге появилась вышеупомянутая особа. После чего Полуэкту захотелось двух вещей одновременно: протереть глаза и придушить матушку.

Во-первых, девушка оказалась чудо как хороша, из тихой замарашки превратившись в эффектную красавицу в узком длинном черном плаще, а когда Полуэкт разглядел ее брюки, желание прикончить Элеонору стало и вовсе невыносимым.

– Мама, – завопил он, – как ты могла? Это же мой плащ и мои брюки!

– Да ладно тебе, – отмахнулась матушка, – ты все-равно их не носил.

– Да, потому что я их берег! А ты… ты…

– А вот и не я, – хихикнула Элеонора, – это все Лиза. Ты же знаешь, я не умею шить, – и видя, как Полуэкт поперхнулся на полуслове, с улыбкой гробовщика, вбивающего последний гвоздь, добавила: – Зато теперь эти вещи не будут висеть без дела.

Лиза тем временем бочком протиснулась к дальнему креслу и постаралась слиться с мебелью.

Полуэкт, избегая встречаться с ней взглядом, занял кресло с другой стороны комнаты.

– Ладно, с лирикой покончено, – произнесла Элеонора. – Лиза, как результат?

Девушка, выйдя из тени, протянула ей желтый бумажный листок.

– Вот, матушка.

Полуэкт сразу узнал находку – этими рекламными бумажонками сегодня была усеяна вся площадь. Он отшвыривал их ногами, бредя в агентство, но так и не удосужился ни одну поднять.

– Это наш шанс! – возликовала Элеонора, взглянув на текст. – Готовься, Полли, ты идешь в бой. Точнее, на разведку.

Окинув Полуэкта цепким взглядом, она удовлетворенно кивнула и вынесла вердикт:

– То, что надо: в меру потерт, в меру несчастен, к внушению готов.

Возражать Полуэкт даже и не пытался, понимая, что это бесполезно. Когда матушкой овладевал азарт, безопасней было молча выполнять ее указания.

Глава 5. Полуэкт в стане врага

Спустя полчаса проинструктированный Полуэкт понуро пересекал площадь Кровавого восстания. Нужное здание торчало на дальнем конце площади, кривое и страшное, словно больной зуб.