О Ване и пуТане

Как только тебя начнут насиловать, эти крохотные зубчики вопьются в головку члена. После потери эрекции извлечь их из него можно будет только хирургическим путем.

– Так оно что, железное? – прошептала Танька с ужасом в глазах.

Инна осталась довольна произведенным эффектом.

– Полиуретановое, – улыбнулась она. – Провожу по графе «подарки».

– Спасибо, Инусь, но я это… обойдусь… Ну ее, эту мышеловку. Еще в палец вопьется, когда буду доставать обратно…

– Как знаешь, Рыбец, как знаешь. Хозяин – барин.

– Ин, а у тебя мечта есть? – поинтересовалась вдруг Рыбка.

– Как и у всякого нормального человека. Домик хочу иметь в горах рядом с синим прозрачным озером. Хочу перед сном выходить на деревянный мостик с чашкой кофе и пить его, любуясь пурпурным заревом заката. Камин хочу иметь в доме и бесшумный автомобиль с кондиционером, живые свежесрезанные розы в спальне и шелковое белье на кровати. Мужа при этом может и не быть. Мужик – величина переменная. А вот ребеночка годам к тридцати пяти можно и завести.

Инна поставила на журнальный столик дымящиеся чашки и вазочку с любимыми Рыбкиными конфетами «Ферреро Кюсхен», по вкусу напоминавшими ей отечественную «Белочку», и та тут же зашуршала конфетными обертками.

– Ин, ты не обидишься, если я спрошу тебя об очень личном?

– Попробуй.

– Вот ты такая умная, толковая… Неужели тебе нравится быть проституткой? У тебя же есть вид на жительство, языком ты владеешь свободно. Можешь запросто найти другую работу… А ты свои лучшие годы здесь прожигаешь.

В этот момент захрипел микрофон и по селекторной связи раздался голос хозяйки, усталый и раздраженный одновременно:

– Инесс, на выход!

Инна

Инна родилась в семье с очень скромным достатком. Отец работал в мастерской по изготовлению дверных замков, мать – учетчицей в коммунальной конторе. Жили в коммуналке. Родительского заработка хватало лишь на самое необходимое. Назвать семью счастливой было трудно. Нина Петровна была женщиной отчаянно некрасивой, компенсирующей этот недостаток напористостью и железной хваткой.

Красавца Вадика Гольдберга, лимитчика из свердловской глубинки, она «взяла» на счет раз, как тот Цезарь, который «пришел, увидел, победил». А «взяв», всю жизнь потом упрекала мужа погубленной молодостью, зрелостью и всем, что там еще оставалось. Вадик не огрызался, ибо по натуре был редчайшим тюфяком, нуждавшимся в твердом руководстве и постоянном контроле.