Огромный. Злой. Зеленый

Судя по тому, как важна была для него та сама «правдоподобность», мой благородный спаситель альтруизмом совсем не страдал, и наша свадьба очень сильно была нужна не только мне, но и ему самому. Вряд ли он так переживал, что в нашу любовь поверит моя мать. Значит, спектакль предназначался для кого-то с его стороны.

Я так погрузилась в собственные мысли, что не заметила, как Дит сел на кровать и потянулся к пульту от люстры.

– Завтра у меня запланировано много деловых встреч, так что, если ты не возражаешь, я бы лег спать.

Я, конечно, не возражала, но кроватный вопрос оставался открытым. Дополнительных спальных мест в комнате не появилось, одеяло тоже было одно, хоть и двухметровое. Я опасливо присела на противоположный край матраса, оценила расстояние между нами.

Всё во мне противилось такой близости, пусть и вынужденной. Спать с незнакомым человеком? Как-то это слишком. А если он ногами машет во сне? А если храпит или непроизвольно обращается в боевую форму?

Дитрих стянул штаны – я успела вовремя отвернуться – и залез под одеяло.

– Не красней, на мне есть белье, – усмехнулся он и постучал рукой по подушке рядом с собой. – Давай же, присоединяйся.

Я легла прямо в одежде, вытянулась как по струнке.

– А ты всегда спишь в колготках? – полюбопытствовал мужчина.

– Угу, так теплее.

– А-а-а, – понимающе протянул он, но в голосе чувствовалась издевка. – Так, может, кондиционер включить на обогрев?

– Нет, спасибо.

– Или плед попросить? Так, где-то здесь была кнопка вызова горничной.

– Не надо, мне нормально.

– Ты что, я же не могу застудить свою невесту… о, а вот и кнопка!

– Прекрати…те!

– Нет уж, продолжай на “ты”. Как-никак не чужие друг другу люди, практически семья. Думаю, скоро так сблизимся, что колготки ты всё же снимешь.

Он расхохотался и отвернулся от меня.

Только тогда я смогла выдохнуть с облегчением.

Действительно, лежала я совершенно по-глупому. В платье, затянутом поясе, колготках этих несчастных.

Я улеглась на бок и укрылась до самого подбородка.

Мысли назойливыми мухами лезли в голову.

Мне не нравилось, что говорим мы урывками, без конкретики. Нет никакой ясности, что происходит, словно Дитрих сам не владеет всей ситуацией (или, что более вероятно, не собирается меня посвящать в детали).