Меч и его Эсквайр

– Смотри, дочка, – говорил я, поднимая со стола чистую доску, уже отшлифованную и приготовленную под резец. – Вот это продольная доска, на ней делают рисунок или пышную надпись, а потом вынимают древесину вокруг каждого штриха, чтобы он стал как бы горной цепью посреди низины, и смазывают штрихи краской. Дерево должно быть таким мягким и податливым для ножа, чтобы его легко было резать, и достаточно твердым и прочным, чтобы держать натиск, когда им бьют о бумагу сотни, а то и целую тысячу раз. Это неплохое сырье для букв, но если хочешь сделать тонкий и многообразный рисунок, надо распилить ствол поперек и очень хорошо отполировать.

– Дэди Арм, – говорила моя умница, – помнишь, как ты мне показал разделение языка? На первые элемены?

Картавит она почти незаметно.

– А, ты запомнила? Первоэлементы, такие малые частицы всего на свете, ну, как анималькули болезней и прокисшего молока, есть и среди звуков нашей речи. Их почти всегда немного: три десятка, четыре… Как называются наши, скондийские?

– Харф.

– Правильно. А-И-У. Иногда еще О и Э.

– И каждый харф можно записать одним значком. Рисунком.

– Верно. Так мы и пишем.

– А нельзя и резать так? По штучке на харф?

– Франги так и делают.

– А ты не франг?

– Когда говорю по-вестфольдски или по-франзонски, то да.

– А когда режешь вместо разделенных малых смыслов хитрые и сложные узоры – ты кто? Скондиец, как я и мама?

Из этого такого сложного для девочки ее лет рассуждения я понял лишь одно.

Она сделала нас с Захирой своими в Вард-ад-Дунья, даже не задумываясь над этим. Просто смахнула проблему ручкой, как пыль с гладкой поверхности…

И я даже позабыл, что мне задали вопрос.

– Дэди, – говорила дальше моя дочка, – меня уже научили, как писать Нун, который похож на чернильницу, Алиф, который похож на перо, и Мим, который сворачивается, точно сытая кошка или ее клубок, а, может быть, как губка для стирания ошибок. Нани Рабиа говорит, что теперь мне легко будет научиться грамоте.

– Можно, конечно. Самые простые надписи так и делают. Но только не стихи, не священные книги и не рассуждения мудрецов. Догадайся, почему?

И тут она меня снова удивила:

– Потому что извилистая красота дает больше знания, чем прямой и отчетливый ум.