Беременность в планы (не) входила, или Игры богатых мужчин

– Я должен убедиться, что на тебе нет записывающих устройств, а также хочу посмотреть на тебя, на твоё тело, – пояснил он.

Очевидно, я сейчас выглядела как испуганный котёнок, но гордо вскинув подбородок, я посмотрела на босса в упор и начала расстёгивать блузку.

– На мне нет жучков, – сказала, оставшись в одном нижнем белье.

– Всё снимай, – последовал ещё один приказ. Голос Романовского стал ниже и более хриплым, словно голос его был простужен. Он расстегнул на рубашке ещё одну пуговицу и обошёл меня по кругу.

Подрагивающими пальцами расстегнула лифчик и сняла его, ощутив как прохладный воздух, коснувшись груди, вызвал небольшую дрожь.

Потом стянула с себя трусики и, оставшись полностью обнажённой, почувствовала себя ужасно неуютно, глупо и пыталась стыдливо прикрыть своё тело руками.

– Разведи руки в стороны, – попросил он и подошёл совсем близко, внимательно рассматривая моё тело, но не прикасаясь. Я дрожала и повиновалась, вытянув руки в стороны. Глаза опустила в пол.

– Ты девственница?

– Нет…

– Хорошо.

Вот так просто?

– Но мне нужно будет изучить контракт… – заикнулась я, неловко и дёрганными движениями надевая на себя свою одежду.

– Завтра ознакомишься и узнаешь все детали.

Я оделась и, заправив за ухо, выбившуюся из собранной в шишку прядь волос, осталась стоять на месте, ожидая дальнейших инструкций или указаний.

– Можешь идти, – сказал Лазарь. – Завтра будь здесь ровно в девять.

– Хорошо, – кивнула ему и слабо улыбнувшись, сказала: – Спасибо.

Он отрицательно покачал головой и сказал:

– Ты даже не представляешь, на что согласилась, Ксения.

* * *

Десять лет назад

Лазарь

– Лазарь Львович, мы выяснили, кто установил бомбу в вашей машине, – произнёс мой помощник, Сергей.

– Кто? – выдохнул, едва сдерживая стон от жгучей боли, что разливалась по всему телу адовым пламенем. Никакие обезболивающие препараты, которыми обкалывали меня доктора, не могли утихомирить эту боль надолго.

– Мне неприятно быть чёрным вестником… – Сергей сел на стул у моей больничной койки и опустил глаза в пол.

Дерьмо… Хуже произошедшего быть не может…

– Говори уже… – прохрипел, едва ворочая языком. Во рту было сухо, как в пустыне.