Ангелы, демоны, странники. Роман

Что они таили в себе? Миры, переполненные какими чудовищами, скрывались в этой детской душе?

Но вернемся-ка на три дня назад и попытаемся вместе с Антошей поймать ускользающую химеру.

2

Был день, когда Антоша задался целью получить исчерпывающий ответ на вопрос о счастье. Разумеется, он обратился к взрослым, которые должны были знать все уже по одному тому, что они взрослые. Так, по крайней мере, ему казалось до шести лет. Первым делом Антоша отправился в кабинет отца.

В этой комнате с воссозданным интерьером ХVIII-го века, все дышало барочной роскошью: и вычурной формы книжный шкаф с позолоченными ручками в виде львиных голов, и кресла с причудливо изогнутыми подлокотниками, и стоявшие на камине позолоченные часы с маятником, а напротив них – бронзовая статуэтка обнаженной нимфы.

Мебель и стены здесь изобиловали лепниной, изображавшей фигурки разнообразных мифологических существ, по большей части пухлых амуров. Они смотрели на входящего со всех сторон, создавая неприятное ощущение присутствия в комнате кого-то постороннего.

«Не люблю я у тебя тут бывать, – злилась порой на мужа Регина. – Из всех углов какая-то хрень смотрит!»

Сын застал «князя» и поэта Альберта Лунного дремавшим в кресле.

Если быть до конца точными, следует заметить, что после женитьбы Альберт Евгеньевич не написал ни строчки. Он лишь издал цикл стихотворений о полнолунии и лунной даме, написанный когда-то, и благополучно забыл о творчестве. Теперь он погрузился в негу и лень, что находил не менее поэтичным.

И продолжал величать себя поэтом.

Темно-вишневый атласный халат свободно облегал округлившуюся мужскую фигуру, скрывая выросшее за шесть лет беззаботной жизни брюшко. Всклокоченные пепельные волосы и тонкие бакенбарды подчеркивали бледность лица. Выражение горделиво поджатых губ и поднятых бровей указывало на гипертрофированное чувство собственного достоинства и нарциссическое упоение собой. В то утро хозяин кабинета предавался меланхолии, как это всегда бывало после затянувшегося на полночи шумного застолья.

Он был еще более, чем всегда, «романтически» бледен и взгляд имел еще более «отрешенный от земной суеты».

– Счастье, ты говоришь, дитя мое? – переспросил Луньев-старший, многозначительно вздохнув и устремив печальный взор своих еще не протрезвевших водянисто-голубых глаз на горевшие в камине поленья. – О, счастье – это призрак! За ним можно гнаться всю жизнь, но ты так и не сумеешь схватить его руками.