Свечная башня

– Мы обеспечиваем учебный процесс и надлежащий уход Василисе в стенах школы, а вы, Галина, озаботитесь тем, чтобы подобные эксцессы больше не повторялись.

– Они не повторятся! – Кажется, Гала ожидала худшего, поэтому тут же воспрянула, даже заулыбалась.

– За ребенком должны присматривать родители.

– Родители… – Губы Галы скривились в ироничной усмешке. – Где вы тут видите родителей?! Есть только мать, которая крутится, как белка в колесе!

– Школу эти вопросы не интересуют. – Мирослава сухо улыбнулась, а Фрост подумал, что за те годы, что они не виделись, она превратилась в настоящую фурию.

Человеческое в ней проступило лишь на дне оврага, да и то ненадолго. – Но, надеюсь, мы договорились?

– Мы договорились! – Гала мелко, по-старушечьи, закивала. – Подобное недоразумение больше никогда не повторится. Василиса! – Она бросила взгляд на дочку. Ничего материнского в этом взгляде не было, как Фрост ни всматривался. – Василиса, обещай, что больше никогда не устроишь подобного безобразия!

– Обещаю.

 – Василиса кивнула.

– И попроси прощение у Мирославы Сергеевны!

– Прошу прощения. – Раскаяния в голосе девочки не было, но кто ж станет ее за это винить?! Фрост точно не винил.

– Все хорошо. – Мирослава улыбнулась уголками губ. – Будем считать конфликт исчерпанным. До свидания!

Она остановилась уже на пороге, когда поравнялась с Фростом, обернулась и сказала все с той же ледяной улыбкой:

– И перечитайте договор.

Гала ничего не ответила, но Фрост успел заметить выражение лютой ненависти в ее взгляде.

Да, ничто не ново под луной…

* * *

Реванш состоялся. Впрочем, радоваться ему было глупо и мелко с позиции нынешней, взрослой Мирославы. Это много лет назад она мечтала, как отомстит всем, кто ее обижал, а сейчас… А сейчас противник казался ей ничтожным и не стоящим внимания. К тридцати годам Гала Свиридова растеряла все те активы, что ей так щедро отсыпал боженька в день рождения. Даже красота ее нынче была не та. Остатки былой роскоши… Но реванш состоялся, и Мирослава нисколько об этом не жалела.

Она вообще считала жалость пагубным и ненужным чувством, уделом слабаков. А она не слабая, она решительная и успешная, она из тех, кто сделал себя сам. Из тех, кто забрался с самого низа почти на Олимп, зубами, когтями цеплялся, но забрался-таки! И все самое страшное, самое темное и тошное оставил позади, чтобы больше никогда не возвращаться. Чтобы больше даже не оборачиваться!

Обернуться все-таки пришлось.