По ту сторону лжи

Игорь повернул мои руки ладонями вверх, и уткнулся в них лицом. Я, в буквальном смысле, кожей чувствовала, как ему плохо, и придумывала для подруги самые изощрённые пытки, на какие только было способно моё скромное воображение. Ну, Катька, ну погоди!

Горянский наконец-то оторвался от моих рук:

– Спасибо тебе, Шурик, ты настоящий друг. Хоть ничего и не понятно, но зато стало легче. Поеду, поздно уже. Вон и Тишка уже на улицу просится.

В самом деле, Тишка как-то, беспокойно и суетливо повизгивая, топтался у входной двери, и стоило мне её открыть, он пулей устремился в темноту.

Когда мы вышли на террасу было уже довольно темно. Я щелкнула выключателем и, увидев на столе пакет с продуктами, тихонько чертыхнулась: вот растяпа как же я про него забыла. И в это самое мгновенье со стороны БабТасиного крыльца, раздался Тишкин лай, с каким-то тоскливым подвыванием. Моё сердце гулко ёкнуло и немедленно провалилось в тапочки. А Тишка, скуля, уже бежал к нам, и мы не сговариваясь рванули к нему. Естественно, Игорь меня опередил, естественно, я за что-то зацепилась шлёпанцей, и чуть не вспахала носом грядку с морковкой.

– Включи свет, – глухо приказал он, не оборачиваясь. Я нашарила рукой выключатель, и, в слепящем после темноты свете, с ужасом увидела, что на полу, в халате накинутом поверх ночной сорочки, лежит баба Тася. Одна нога её неестественно вывернута, соскользнувший с неё тапок лежал рядом, руки раскинуты в стороны, голова немного повернута набок, а на лбу, ближе к правому виску темное кровавое пятно.

– Жива… Ань, слышишь? – повернувшись ко мне он понял, что я не слышу, встал, схватил меня за плечи и грубо встряхнул, – ну, возьми себя в руки, не время в обморок падать, помоги мне.

Вдвоем мы повернули бабТасю на бок, подложили под голову свернутую вчетверо, висевшую за дверью на гвозде, вязанную кофту.

– Вызывай скорую и местного фельдшера – распоряжался дальше Игорь. Я непослушными пальцами, с трудом набрала номер, волнуясь и путаясь продиктовала адрес, сразу же стала набирать другой номер. Так даже лучше: нужно только делать что тебе говорят, и не думать, а думать очень тяжело, думать больно. Вон и Тишка притих, лёг у бабТасиных ног, положив морду на лапы, смотрит горестно и уши прижал.