Снежить

В этом задумчиво-отрешенном состоянии она хороша. Вот просто по-женски хороша, без всяких «если». Если бы еще не была такой… стервозной.

Вот и полезли «если». Веселов усмехнулся и закрыл глаза, а открыл их, лишь когда кто-то легонько тронул его за плечо. Прилетели! Они прилетели, а Веронике еще лететь до загадочного города Хивуса по каким-то своим загадочным личным делам. Какие у нее могут быть личные дела на краю земли? Кто она вообще такая?

Спросить бы, да как-то неудобно. Да и как спросить, если в этот самый момент она о чем-то вполголоса разговаривает с Волковым.

Волков, чтобы поговорить с ней, даже сменил дислокацию, оставил мажора одного. Веселов поморщился, ему казалось, что все нынешние проблемы у них именно из-за этого вот обдолбанного мальчишки, из-за этого Волчка! А еще бесило, что с мальчишкой носятся, как с писаной торбой. Все носятся, даже Вероника. Особенно Вероника. А потом он вдруг вспомнил про клубок в животе, прислушался к себе, пребывая в полной уверенности, что вот сейчас змеи очнутся и заворочаются. Не очнулись. Их больше не было!

Волков сказал что-то шепотом и легонько коснулся Вероникиной руки. Это был жест не ласки, а благодарности. Вероника улыбнулась в ответ нормальной человеческой улыбкой, безо всякого этакого. И когда Волков вернулся на свое место, посмотрела на Веселова. Во взгляде ее не было насмешки, только лишь любопытство и, кажется, удивление.

– Нам скоро выходить, – сказал Веселов, чтобы хоть что-то сказать и заполнить эту неловкость.

Она кивнула, помолчала немного, а потом добавила:

– Тебе не нужно бояться самолетов.

И откуда только догадалась! Вот он с берсерками уже почти пять лет летает, а никто так и не понял, не просек, какая у него фобия, а тут одного взгляда хватило, получается. Вдруг стало так стыдно, аж до жара внутри. Она просто видела его во всей неприглядности, ужас его видела. Он, здоровый, крепкий мужик, проявил слабость, а она увидела. На место стыда пришла злость. Веселов понимал, что это защитная реакция, но поделать с собой ничего не мог.

– Я не боюсь, – процедил он сквозь сжатые зубы.

– Теперь нет, – согласилась она. – И не будешь.

Захотелось сказать какую-нибудь грубость, и Веселов отвернулся, уставился в серую мглу за стеклом иллюминатора. Раньше он иллюминаторы всегда закрывал и без лишней надобности в них не смотрел, а сейчас вот посмотрел и, кроме злости, не почувствовал ничего: ни дрожи в коленках, ни противного холодка в хребте. Просто иллюминатор.