Приди в мои сны

– За что… тетушка? – Собственный голос показался чужим, больше похожим на птичий клекот, чем на человеческую речь, но она его поняла.

– Феденька… – Когти-крючья разжались, отпуская, а щек коснулись так и вовсе ласково, осторожно. – Вернулся…

– Получилось. – В голосе Кайсы не было ни радости, ни облегчения. Кайсы завсегда мертвецов считал более бесхлопотными и сговорчивыми. Федор помнил.

А еще помнил он отсветы утреннего солнца на прикладе ружья и напряженное лицо Евдокии в прорехе кровавого тумана, помнил, как она щурила правый глаз, прицеливаясь в него.

Помнил выстрел и боль. И шепот, раздирающий голову на части, толкающий его, уже почти мертвого, сначала вперед, чтобы убить, а потом назад, чтобы умереть самому. Не получилось ни убить, ни умереть… А Кайсы говорит, получилось.

– Я не хотела, Феденька. Прости меня, ради бога. – Евдокия гладила его по щекам, отчего-то мокрым, перебирала волосы. – Но по-другому никак нельзя было.

По-другому нельзя. Сколько раз за свою такую недолгую жизнь он это слышал? Сколько раз верил, что ничего не изменить, не исправить? Он уже и со счету сбился.

– Посмотри на меня, Федя. Посмотри. – В голосе Евдокии – горечь вины пополам с мольбой и надеждой. – Ты только глаза открой…

Глаза… Одного глаза у него нет. Да и самого Федора, урожденного графа Шумилина, государственного преступника, беглого каторжника, больше нет. А кто есть? Какое у него нынче имя? Как его теперь станет называть Айви?

Айви! С именем этим к нему вдруг разом вернулось все: и надежда, и силы, и желание жить дальше.

– Где Айви, тетушка?

И глаз он открыл, но тут же зажмурился от нестерпимо яркого света звезд. Звезды лежали на черном бархате ночного неба, драгоценным ожерельем обрамляли ущербный, почти истаявший уже серп луны. Ущербный… А ведь всего-то мгновение назад луна была полной, громкой, требовательной. Луна шептала, и он, Федор, шел вперед, повинуясь этому шепоту. Хотел убивать. Сам хотел умереть. Безумец! Вот только безумец ли?

Пальцы грызла злая, дергающаяся боль, но Федор сумел дотянуться до обожженного запястья, а нащупал холодную гладь браслета.

Кайсы обещал принести оберег. Принес и даже надел прямо на обожженную, кровоточащую плоть, и теперь браслет, кажется, окончательно стал его, Федора, частью.

– Все хорошо, – шептала Евдокия, – теперь все у нас будет хорошо.

Ему хотелось верить, но что-то не давало сдаться в плен ласковым обещаниям.