Марь

Как он мог забыть про шаолиньское проворство?

– Ну, давай свою палку, внучок! – прошипела она неласково. – Да вали уже с богом!

А вот к такому хамству жизнь Ареса не готовила! Ни к хамству, ни к тому, что бабка неожиданно заговорит молодым и злым голосом, ни к тому, что бабка окажется совсем даже не бабкой.

– Ого, – сказал Арес растерянно и, наверное, от растерянности сжал плечо еще сильнее.

– Решил бабушке руку сломать, внучок?! – Она дернулась, но Арес держал крепко.

– Решил на бабушку поближе посмотреть.

– Мог и не спасать! Бабка бы и сама неплохо справилась!

Она дергалась и брыкалась. Пришлось схватить ее за плечи обеими руками и держать вот так, на вытянутых руках, чтобы часом не лягнула или не куснула.

Все-таки с лицом ее было что-то не так. И дело даже не в распухшем носу и не в потеках крови на подбородке, а в самом лице. Оно было старушечьим, но не старым. На Ареса гневно зыркали голубые глазищи в обрамлении густых ресниц.

– А ты точно бабка? – спросил Арес вкрадчиво. От пережитого шока он как-то неожиданно для самого себя перешел на «ты».

– А ты точно спаситель? – спросила она и попыталась пнуть его ногой в колено. – Что ж ты, спаситель, даму за шкирки таскаешь?

– А и то верно! – Аресу вдруг стало так обидно, что аж челюсти от злости свело. – И чего это я?

Он разжал пальцы так быстро и так неожиданно, что «бабулька» не удержалась на ногах и с воплем плюхнулась на задницу.

– Дебил! – сказала она в сердцах, встала сначала на четвереньки и только после этого вертикализировалась.

– Ага, это вместо спасибо.

– Дебил с гипертрофированным чувством собственной значимости!

Бабка вдруг задрала подол юбки. Сделала она это с такой коварной стремительностью, что Арес не успел ни отвернуться, ни зажмуриться. Но ничего страшного не случилось. Никаких панталон с начесом и прочих непотребств под юбкой не обнаружилось.

– Провожать меня не надо, внучок! – Сказала она и шмыгнула распухшим носом.

– Чур меня! – сказал Арес и перекрестился. – Ступай с богом, чудовище!

Чудовище возмущенно фыркнуло и исчезло в темноте. А через пару мгновений тишину нарушил рев мотоцикла. Голос у него был такой же раздраженный, как и у его придурочной хозяйки.