Цербер-Хранитель

Впрочем, сколько бы ни было, за руль она уселась пьяная. Вот такая идиотка.

– И этот ваш звонил сегодня. – Сёма зевнул во всю пасть. – Еще шести не было, а он наяривает. Никакого понимания нет у человека.

– Кто звонил? – спросил Мирон, подходя к Сёме.

– Этот, который с божественной фамилией.

– Божественной… – хмыкнула Ольга Станиславовна.

– Мифической, – тут же поправил себя Сёма. – Так и сказал, я Харон, желаю знать, жива ли доставленная этой ночью пациентка с черепно-мозговой.

– А ты что? – спросил Мирон заинтригованно.

– А я сказал, что информацию о пациентах мы предоставляем только родственникам.

– А он?

– А он спросил, соглашусь ли я предоставить информацию о пациентке главному врачу. – Сёма обиженно засопел.

– Шантажировал, значит, – констатировала Ольга Станиславовна и неодобрительно посмотрела на Мирона. Вот, мол, какие у тебя дружки, Миронушка!

Тот в ответ виновато развел руками, мол, какие есть, а вслух сказал:

– Так ты о состоянии пациентки доложил, Семен?

– Доложил.

– А божество что же?

– А ничего, повесило трубку божество. Даже спасибо не сказало.

– Там у них в царстве мертвых все такие, – сказал Мирон, протискиваясь мимо Сёмы. – Никаких тебе понятий о приличиях.

Глава 5

Весь день Мирон боролся с желанием позвонить Харону, выяснить, как у того обстоят дела, но в конце концов решил не звонить. День прошел в мелких бытовых хлопотах, перемежающихся мыслями о Джейн и о том, что же на самом деле с ней случилось на заброшенной дороге.

Милочка сидела с папироской в зубах на той самой скамейке, под той самой липой, что не давала покоя начмеду Горовому. Сидела, не таясь, гордо и независимо откинувшись на спинку скамейки.

– Здрасьте, – сказал Мирон, намереваясь прошмыгнуть мимо Милочки, если не незамеченным, то хотя бы нетронутым.

Не вышло…

– Мирон Сергеевич! – Милочка многозначительно похлопала по скамейке рядом с собой. – Присядьте!

– Не могу, Людмила Васильевна, спешу на работу служить Минздраву и Гиппократу!

– Минздрав с Гиппократом подождут. – Милочка снова похлопала по скамейке. – Ногти на ее пальцах были длиннющие, покрытые кроваво-красным лаком. И никто не смел попенять ей за этакое непотребство: ни начмед Горовой, ни главврач, ни вредные тетки из санстанции.