Картонная Мадонна

Потом выпил, положил в рот пирожное и задиристо добавил:

– А вот тебе, Алихан, никогда хорошим поэтом не стать, у тебя один вздор в голове.

Толстой обиженно блеснул глазами, но промолчал. И лишь минут через пять как бы невзначай произнес:

– А, знаешь, Макс. Она ведь и в самом деле похожа на блудливую монашку.

Волошин расхохотался…

Глава 2

* * *

Еремченко в который раз перечитывал расшифрованную криптографом записку… но ничего не понимал.

– А это что же? – он указал на цифру «8».

– Восьмерка, – спокойно ответил Иван Андреевич.

– То есть, число? Может, день? Или час? Акцию готовят?

– Евгений Петрович, не стоит понимать буквально. Не думаю, что число. Знак.

Полковник нахмурился. Парижская записка, если, конечно, верить криптографу, гласила: «Мадонна, 8, мигдаль, ор, хая». Еремченко решительно не мог собрать этот набор слов в один связный текст, да что там – и слов-то таких он не знал.

– Не томите, Иван Андреевич! По существу.

Начальник Первого стола помялся.

Нужно было как-то объяснять то, чего он сам пока не понимал. Криптограф провел пальцем с желтеющим ногтем по записке – дороговато она ему стоила: почти неделя трудов.

– Подозреваю, три слова могли вызвать у вас сложность. Признаться, я и сам далеко не сразу догадался. Это производные от древнего иврита. «Ор» – свет. «Мигдаль» – башня. «Хая» – зверь.

Полковник хлопнул рукой по столу.

– Подпольщики!

– Подпольщики, Евгений Петрович, да не те. Записочка-то наша – уж точно не прыщавым гимназистом писана.

А о чем сигналит восьмерка, я вам сейчас подробно разъясню.

И старик пустился в занимательный, но пока не ясно, какое отношение имеющий к благополучию Российской державы, рассказ.

– Это поразительный знак, идеальный, симметричный – знак бесконечности. Но он же символизирует раздвоенность мира, его разделение на то, что материально и на то, что духовно. Восьмерка хитра. Она всюду. Это стабильность, Фемида, Божественное правосудие. Восьмерка – это всемирное равновесие метафизических весов, гармония.

Вам понятно? Одна петля – революция, другая – оккультизм…

Еремченко встрепенулся.

– Революция?!

Криптограф не любил, когда его перебивают.

– Евгений Петрович! Экий вы торопыга! Революция, война, бунт – что угодно. Но я не досказал о восьмерке.

– Я слушаю.

Иван Андреевич чуть помолчал, вздохнул и, сбавив тон, тихо продолжил:

– Вообще же, Евгений Петрович, восьмерка – баба. Фигура пассивная. Подверженная влиянию.