Сукины дети. Тот самый

 – И проиграв двести тысяч, ты пошел к ней, – снова кивок, кулаки прижаты к глазам.

Я вспомнил слова Геры, сказанные про карты: – Играю я редко, остаюсь при своих…

– Ты ведь не любил рисковать, правда? Не любил ни крупных выигрышей, ни проигрышей. Но в тот раз тебе не повезло. А отдавать-то нечем, верно? И ты пошел к ней… В ногах валялся, умолял. И она согласилась. Она бы и так согласилась, но видеть твоё унижение ей было приятно. Что было дальше?

– Она назвала мне карты, – я налил Гере водки, и он выпил её, икая и причмокивая, как воду.

 – И сказала ставить по одной, один раз за талью. Но главное условие… Главное, выиграв трижды, никогда больше не играть. Вообще. И я обещал, – после водки Гера пришел в себя, и теперь слова лились из него потоком – не остановить. – Отыгрался, на следующий день поставил ещё… Выиграл.

И он вновь замолчал. Вновь уставился в стол, затеребил пуговицу.

– Дай угадаю: тебе показалось мало.

– Тебе когда-нибудь шла карта? – сипло спросил Гера. – Это… Это круто.

Как будто ты – хозяин мира.

– Значит, тебе показалось мало, – уточнил я. – И ты поставил в третий раз. И конечно же, проиграл.

– Сука, – устало выругался Гера. – Разве можно так над человеком издеваться? При разводе забрала всё: дом, машину, дачу на море… У меня осталась только игра. Но она умудрилась отнять и её.

– Значит, этой женщиной была твоя собственная жена.

– Она меня сделала. Обобрала сверху до низу. И всё из-за секретарши. Отомстила, блин. Я не хотел её убивать. Справедливости хотел… – он посмотрел на меня с вызовом.

Нос хлюпает, глаза красные… – Я не хотел её убивать.

И тут женщина в белом появилась в третий раз.

Глава 4

На этот раз женщина даже не походила на духа: тело утратило прозрачность, стало плотным и обрело цвет.

Крашеная блондинка. Пышная, ярко накрашенная, в домашнем халате с рюшами.

Появившись за пределами солевого круга, в котором сидели мы с Герой, она сложила руки на груди и выставила полную ногу в тапке с пушистым помпоном.

То, что я принял за помаду, было кровью на губах. Вместо глаз зияли чёрные дыры.

Несоответствие обыденного её домашнего облика и поведения, с страшным потусторонним лицом, внушало дикий экзистенциальный ужас.

Гера вновь завыл и попытался юркнуть под стойку, но женщина оборотила к нему пустые глазницы, и он застыл. Только мелко икал и подрагивал, как студень.

– Держись, Герасим, – тихо сказал я, едва разлепляя заледеневшие губы.