Сукины дети – 3. Круги на воде

Ну там, сало копчёное, сиг да жерех… Терем барский прибирали – чуть не языками вылизывали. Шутка ли! Сам барин Алесан Сергеич из городу пожаловали…

Хороший парень – Гриня. Можно вот так лежать на лавке, дышать квасным и рябиновым паром, а он будет мять тебе бока, плечи, спину, временами поливая кипятком и охаживая веником, и говорить, говорить…

Я чувствовал, как уходит боль из едва подживших ран, как перестают скрипеть суставы, и рассеивается, как смог на свежем ветру, осенний питерский сплин.

– Так вот, слышу это я, как Степашка надрывается, верши побросал и сюда.

Встретить – приветить, Анчутку-егозу к сердцу прижать, Алесан Сергеичу, опять же, в ножки поклониться… Подхожу, чую – кровью пахнет. Зырю – стригой. Ну, ретивое и взыграло… Я из портков, как был, перекинулся – и на тебя. А знатно мы пошкомутались, а?..

– Ага…

Как я его не прибил – не понимаю. Наверное, сработал инстинкт: солдат ребёнка не обидит. А Гриня – детина добрых двух метров росту, с фигурой, как у Геракла, работы скульптора Фидия, – и впрямь был ребёнком.

Осьмнадцати годков и трёх месяцев – как гордо и трогательно довёл до моего сведения его папаня – деревенский староста Мефодий Кириллович, по-совместительству – лесной оборотень.

Прошу не путать с вервольфами: у них с оборотнями какая-то классовая вражда на почве обоюдной ненависти. Отличие таково: у вервольфов "вторая сущность"одна, волчья. Оборотни же существа творческие. Захотят – лосем перекинутся, а захотят – налимом, царём среди озёрных рыб.

Гриня вот любил псом обращаться. Здоровенным кудлатым волкодавом – святая простота, он усматривал в этой породе особую иронию…

Додумать не получилось.

Распахнув дверку баньки, Гриня сгрёб меня в охапку и швырнул прямо в ледяные воды Ладожского озера.

Банька стояла даже не на берегу, а на просмоленных сваях, прямо в воде. Окружал её широкий причал-веранда, с которого можно было сигать прямо в воду…

…Электричества в деревне не признавали. И хотя в подклети господского терема обнаружился стосильный генератор фирмы "Хонда", шеф предпочёл обретаться при свечах.

Множество их, толстых, как полено, и желтых, как липовая пыльца, восковых, пахнущих мёдом, было расставлено по всей горнице.

Пол, устеленный полосатыми вязанными половиками, вызывал умиление. Коврики на стенах, с лебедями, с лягушками-царевнами, с старинными замками – воспоминания из детства.

Над моей кроватью тоже был коврик с замком.