Сукины дети – 3. Круги на воде

За рулём Хама она смотрелась почти комично: мелкая козявка на широком сиденье, и чтобы смотреть на дорогу, ей приходилось вытягивать шею. – Там у нас дачка.

– Дачка?

– Имение покойного батюшки Александра Сергеевича. Деревня в полтораста душ и господский терем.

– Так господин Голем ещё и рабовладелец?

– Но-но, – Антигона ловко закурила одной рукой и выпустила дым в окошко. – Крепостное право у нас давно отменили. А люди там живут особенные – те, кому в городах и современных коттеджных посёлках не нравится.

Впрочем, сам увидишь.

Вопреки давней моей нелюбви спать в автомобилях, я уснул. Причём так крепко, как давно уже не спал.

Наверное, сказывалось само ощущение дороги, перемены места – в городе я привык, что нападения можно ожидать в любой миг, хоть бы и в собственной постели. Почему-то казалось, что сейчас, в данный момент, никто не знает, где мы.

Чувство было приятным. Почти как в детстве, когда я, играя в "крепость", прятался под столом в гостиной, скрывшись ото всех за широкой бахромой бархатной скатерти…

Проснувшись увидел, что дорога стала совсем узкой, а по краям её, как безмолвные часовые, выстроились синие ели.

Свет заходящего солнца мелькал сквозь ветки, расчерчивая серый от старости асфальт на белые и чёрные полосы.

– Не устала? – спросил я Антигону. По пустой дороге девчонка гнала под сто двадцать, на пределе Хамовых мощностей.

– Почти добрались, – откликнулась она. – Не парься, всё путём. Я привыкла.

Опустив стекло, я вдохнул холодного воздуху.

В хвойных лесах совершенно особенный воздух. Пахнет он сыростью, но не гнилой, болотной, а свежей, родниковой. Хвоей пахнет, поздней земляникой, коричневыми шляпками боровиков и смородиновым листом.

А ещё волчьей шерстью и мускусом.

Волосы на загривке поднялись дыбом. Слишком хорошо я помнил этот запах, терпкий, агрессивный, по-своему, притягательный.

Мнились в нём быстрые тени с острыми зубами, безумный, до полного изнеможения, бег, и конечно же, кровь – куда ж без неё?

Прикрыв глаза, я представил, как зубы входят в мягкую плоть, как на язык попадают первые тёплые капли…

– Шурка, очнись, Шурка! – я почувствовал, как меня бьют по щеке.

– Ты чего дерёшься?

Антигона сидела вцепившись в рулевое колесо, бледная, даже веснушки пропали. На меня она не смотрела.

– А ты зубом не цыкай, так я и драться не буду, – рявкнула она и крутанула руль, чтобы объехать выбоину.