Расколотый мир

 – Детей украли…

Игорь обомлел. Ничего себе…

Но позволить себе эмоции не мог: в этой ситуации он оказался единственным, чьи плечи внезапно всем своим грузом придавила ответственность – за первые шаги, первые действия, первую помощь. Никогда он не занимался сыщицкими делами самостоятельно, ни даже на пару с шефом, – он был всего лишь на подхвате, секретарем, помощником, ассистентом. Но сейчас первые и главные решения предстояло принимать ему, и только ему.

– Давайте-ка пройдем сюда…

Игорь заметил какое-то кафе неподалеку и, не дожидаясь согласия Александры, повел ее в помещение.

Игорю было известно, что шеф любит коньяк. И неизвестно, что Александра предпочитает джин-тоник.

– Вам нужно согреться, – прокомментировал Игорь принесенные напитки. Александра не поднимала на него глаз, и Игорю почудилось, что она знает, что они прожигают.

Лицо ее было в грязных разводах, но Игорь не решился сказать ей об этом.

Александра смотрела на свои ободранные руки. Перчатки она потеряла. Когда выходила из магазина, наверное. Или когда бежала. Какая разница. Странно, что сумку не потеряла. Ремешок цепко сидел в меховой складке на плече, вот и не потеряла. А перчатки потеряла. Поэтому руки ободрала, когда падала. Потому что перчатки потеряла…

Детей она потеряла, вот что.

– Что у вас с руками?

Наконец она посмотрела на него. Явно не понимая, о чем он спрашивает. Игорь обошел стол, осмотрел ее безвольные ладони, затем намочил салфетку в коньяке и обтер их.

Защипало. Даже слезы навернулись на глаза. Странно, дети пропали – слез нет. А кожу щиплет – есть.

– Пейте горячее. Вы не имеете права сейчас заболеть, согласитесь! – воззвал Игорь.

Наконец она придвинула к себе чашку, размешала кусочек сахара, пригубила. Игорь счел, что можно перейти к делу.

– Прежде всего: вы Сергею Громову позвонили?

…Сергей был давним другом Алексея Кисанова, еще со времен Петровки. Алексей ушел оттуда в девяностые: «не сошлись характерами» опер и милиция, пребывавшая в расцвете коррупции. Но Серега там так и остался – с его легким характером «пофигиста» он попросту не интересовался происходящим вокруг. Его почему-то не раздражали дураки, не возмущали подлецы – при одном условии, что они не мешали ему работать.