Я иду по твоим следам

Она не видела равной замены книгам. Снимала очередной том с полки как следопыт:

– Смотри, Дашка, что я нашла! Цветок тысячелистника меж страниц. С этим томиков стихов я поднималась на Могутову гору. Ещё когда училась в десятом классе. И папа там, на склоне горы, показывал мне, как он умеет ходить на руках. А я всё боялась, что он поскользнётся – ты не представляешь, какая скользкая трава на склонах, как мыло! – и понесётся прямо до Волги.

Даша не помнит папу. Ей было всего два года, когда он погиб.

Она точно знает, что её отец – не придуман мамой, как это бывает…Он был такой хороший, а потом умер – говорят матери иногда своим детям. А на самом деле отец жив и у него другие дети, и он даже не помнит о твоём существовании.

Даша сама сажала цветы на могиле отца. И навсегда запомнила этот запах весенней земли, пробуждающегося леса, беззаботное пение птиц, теплый мраморный памятник, нагретый солнцем. Всё было такое лёгкое, радостное, живое. Фотография отца была – на камне. А папы тут не было.

Где-то там, за чертой, в неведомом краю.

– Он проезжал перекрёсток, осторожно… Всегда ездил осторожно. А этот депутатский сынок на своём черном мерседесе пронесся как вихрь. И папину машину отбросило, она впечаталась в стену. Папа умер в больнице, почти сразу. И, конечно, когда разбирали это дело, именно папу сочли во всём виноватым. Он уже мёртв, ему всё равно. А тому, кто хозяин жизни, и мнит всех выше себя, кто летел по городу, как по чистому полю – ему надо жить счастливо, – говорила мама.

Отец до сих пор жил в доме, как и бабушка, ушедшая годом раньше. В нижнем, выдвижном ящике старинного шкафа друг на друге лежали альбомы с фотографиями. Один из них был начала прошлого века. Покрыт вытертым уже плюшем шоколадного цвета, лоснящимся там, где его чаще всего касались человеческие руки. В этих альбомах, в сотнях фотографий, бережно вставленных в рамочки или наскоро вложенных меж страниц, были и юная бабушка, и дед, которого Даша никогда не видела, и папа – таким, каким она его не знала.

Совсем юный мальчик с насмешливой улыбкой. О таком не скажешь – отец.

Сохранилось осязаемое – ящик с инструментами. Все эти молотки, гвозди, кусачки – было хозяйство отца, каждая вещь помнила его руки. И бабушкин стол ещё стоял у окна – большой, на нём так удобно было сидеть и смотреть в окно. Тут бабушка гладила. Она включала утюг и, пока он нагревался, они успевали прочесть главу-другую детской книги.