Погорелое

Староста мужик здоровый да дурной, ему словами не докажешь, что Решка не порчу наводила, а оберег против его ворот выставляла. Ей бы встать, следы запутать, от дома своего отвести, да сил уж не было, и понадеялась Решка, что обойдется. Подоткнула она плечом мешочек с печаль-травой и уснула.

Утром у старосты околел жеребец, на ярмарке за двадцать червонцев этой весной купленный. Чего околел – неведомо: то ли клевером его батрак перекормил, то ли люди добрые чего в сено подмешали (завистников мало ли), да только староста в горе своем траву, узлом связанную, под забором сразу приметил и, недолго думая, повел народ к хатке Решки по следам сбитой росы.

У старосты кулаки тяжелые да крепкие, они убеждать умели не хуже ведьмовства, много кто Решку гнать пошел от страха перед ними. Так, почитай, все село и собралось – и те, кто идти не хотел, и те, кому она еще вчера зубы от боли заговаривала, и те, у кого детям жар сбивала. Беременная Аташка и та пришла, хоть в деревне кроме Решки повитухи не было. Дед Куль тут же, явился, а его Решка год тому едва выходила от хвори неведомой, почитай неделю глаз не сомкнув.

Как толпа подошла к хатке ведьминой, пылу у всех поубавилось, смолкли люди да замялись. Хоть и шли гурьбой, никому не хотелось первым за ведьмин покосившийся плетень переступать – боязно.

– Давай ты, дед, – прогремел староста, да Куля вперед вытолкнул. Дед затрясся весь, косой на старосту замахнулся и козлиным голосом проскрипел:

– Выкуси, пса смердящая, сам иди, коли тебе боле всех надобно. А коли еще толкать надумаешь, так на шее своей проверишь, хорошо ли коса моя наточена. Оно знаешь как – раз, тебя и ведьма не заштопает.

Староста заворчал, да отступил и Куля вперед болей не выталкивал.

Селянушки меж тем уж жалеть начали, что пошил за старостой. Может через минуту все бы повернули обратно и тихо по домам разошлись, да тут Решка сама из сарая вышла с молоком парным в ведерце. Она и не ведала, что по душу ее все село собралось, что люди, которым она столько добра сделала, вредить ей пришли. Как увидела она толпу, так и застыла, ровно в землю вросла. Смотрит на селян с укоризной, те глаза опускают, с ноги на ногу переминаются.