Загробная жизнь дона Антонио

Маслено заблестели глаза, там, сям начали расплываться улыбки: капитан всерьез? Не шутит?

– А если донна не желает любить благородных джентльменов, – Морган ухмыльнулся хватающему ртом воздух бывшему капитану «Санта-Маргариты», – можем прямо сейчас донну проводить по доске. До берега близко, не больше тридцати миль. Ну, что скажете, донна Хосефа?

Испанец с отчаянием посмотрел на капитана Моргана, потом – на сияющие рожи матросов, потом – на волны за бортом. И покорно опустил голову.

Сэр Генри Морган чуть не плюнул от разочарования.

Медуза! Страшно медузе пристойно умереть, значит – будет жить. На радость джентльменам.

– Бородатая донна-то, – проворчал невыносимо довольным голосом Нед, наматывая испанскую шевелюру на кулак.

Морган усмехнулся, больше не глядя на медузу. Теперь пусть команда развлекается.

– Так побрейте. Турки говорят, что девица должна быть во всех местах гладкой, как шелк, и они, канальи, правы! И смотрите, мы обещали доставить донну в Испанию живой и здоровой! – Соскочил с бочки и пошел прочь, бросив Неду: – Маринерос пока в трюм.

Восторженные вопли команды и визг медузы, осознавшей, на что согласилась, остались за спиной. Невозможность что-то сделать по-своему – тоже. Только поздно, дело сделано.

Чудовище.

Запершись в своей каюте, Марина содрала сапоги и швырнула их в угол вместе с пиратом Морганом. На сей раз он не сопротивлялся – Генри Морган сделал свое дело, Генри Морган может отдохнуть. Чудовище, которое всегда право и всегда делает то, что нужно, без оглядки на всякую чепуху вроде сострадания, милосердия, чести и совести.

Марина ненавидела кровожадного ублюдка в своей голове, а вместе с ним – чертову судьбу, постоянно заставляющую ее выбирать и постоянно – совсем не то, что хочется.

Она давным-давно поняла, что выбирать приходится всегда: или ты, или тебя. И что она никогда не сможет быть настоящей женщиной, потому что женщина подчиняется всегда и всем, женщина слаба и не имеет права ни на что, кроме покорности и молитвы. Отец был прав – она не создана покоряться ни судьбе, ни мужчине.

Но она не создана и быть бешеным чудовищем! Она – леди, ей всего девятнадцать лет… Или уже девятнадцать? Дома, в Уэльсе, она бы считалась старой девой. Если бы вообще осталась жива.

Марина вытянулась на смятой постели, еще пахнущей немного сандалом, чуть-чуть по?том и очень отчетливо – мужчиной. Обняла подушку, все еще примятую. Вдохнула терпкий чужой запах. И – закрыла глаза, вспоминая. Горячие объятия, жадные губы.