Сердце просит счастья

Она хмыкнула, представив себе приблизительно эту картину, и решила усилить эффект, для чего прошла в ванную и смыла с лица пусть и легкий, но все же макияж. Пусть будет натюрель.

Натюрель, похоже, папеньке Петруши не понравился. Определенно.

Выражение лица у него сделалось настолько разочарованным, когда он пристально с ног до головы рассматривал ее, что в какой-то момент Мире подумалось, что он не удержится и отчитает ее за грубый обман. Но папенька сдержался.

А Мире пришлось поджать губки, чтобы открыто не рассмеяться над его негодованием, и она рассматривала его столь же долго, пристально и внимательно, как и он ее.

Чуть выше среднего роста, спортивная, подтянутая фигура и достаточно обыкновенное лицо. Нет, интересный мужчина, и даже привлекательный, без сомнения, но ничего выдающегося – серые глаза, правильные черты лица, подбородок, правда, такой… волевой, и сжатые губы выдают в нем человека с сильным характером.

«Да и бог с ним, – решила Мира, – что его разглядывать: мужчина и мужчина, с характером там, без характера, мое-то какое дело».

Он шагнул в прихожую, от неловкости и раздражения не очень удачно пошутил, и в этот момент Мира увидела и поняла, что он совершенно замучен. Вымотавшийся, уставший мужик, который держится на ногах только силой воли, зная, что его заботы на сегодняшний день еще не закончились и надо как-то продержаться до их полного завершения.

Барташова к спящему сыну Мира не повела, а посмотрев, как он, зажмурив глаза, с силой потер рукой лицо, строго спросила:

– Вы ужинали, Андрей Алексеевич?

– А? Что? Эм-м-м, нет, не ужинал. И по-моему, и не обедал.

– Давайте я вас накормлю.

– Нет, – отказался он задумчиво, доставая смартфон из кармана пиджака и глядя на экран.

– Да и наплевать, что поздно, – отмахнулась Мира. – Вы совершенно замученный, да еще и голодный. Без ужина я вас не отпущу. Идемте, я покажу, где помыть руки.

И Барташов сдался. Сразу и без намека на сопротивление.

Он ел и чувствовал, как по телу разливается приятное живительное тепло, как человек, долго пробиравшийся к жилью через дикий мороз и сугробы и наконец попавший в теплый дом.