Дом, в котором нет никаких подвалов

Лансу иногда казалось, что кто-то ему говорил, что они родились срощенными и их разделили. Это объясняло бы потребность в ней и определенную общность сознания. Иногда он думал, что зря их разделили: срощенными бы им жилось счастливее, даже если бы это была лишь тонкая полоска кожи. Но, по размышлении, эта мысль звучала неправдоподобно – они были слишком здоровыми и крепкими. И он знал ее тело наизусть – на нем не было ни одного шрама, происхождение которого было бы ему неизвестно.

Ланс сказал:

– В ванной лампочка перегорела.

– Да, – живо откликнулась Летти, обрадованная возможностью сменить тему – Я ношу с собой фонарик. Не достаю даже со стремянки. А Крейг, как назло, уехал позавчера в рейс…

– Кто такой Крейг? – спросил Ланс, чувствуя, как что-то сжимается в животе, и понимая, что ответ ему не понравится. Летти с легким, неуловимым вызовом, сказала:

– Мой высокий друг.

Ланс очень равнодушно пожал плечами. Он чувствовал себя, как человек, который принять немедленные меры, чтобы предотвратить ужасные вещи, но знает в глубине души, что уже ничего не поможет.

Летти неожиданно продолжила:

– Есть еще, конечно, Маноло, но он живет вместе с остальными мексиканцами коммуной, и у них там один телефон на целую кучу семей, и к нему вечно подходит какая-нибудь не говорящая по-английски бабушка. Можно было бы съездить на велосипеде, это всего два квартала, но ради лампочки, и не зная, не на рейсе ли он… Проще дождаться Крейга. Эти типовые лампочки висят слишком высоко…

Ланс сказал:

– Я достану.

– Перевесишь патрон пониже?

– Нет, просто поменяю.

Хотел сказать: «И впредь буду менять», – но почему-то поперхнулся этими словами. Ее высокие друзья, знание об обычаях мексиканской местной коммуны, знакомство с соседями – такие обычные и незначащие вещи – почему-то только сильнее закручивали тугой узел внизу живота.

Хуже стало, когда они вышли на улицу: она кивала направо и налево, останавливалась поговорить с тем или другим, а он нависал над ее плечом угрюмой серой птицей.

Когда они остановились перед магазином одежды, Ланс замер в нерешительности. Ему казалось странным зайти туда, ему казалось, что все сразу поймут, увидев его обритую голову, его пальто – из которого он вырос за семь лет – откуда он прибыл. Прогонят с позором, осмеют публично. А если даже и пустят, то непременно зайдут в кабинку и увидят его шрамы, и тогда, тогда…

«Я сделал все правильно.