Дом, в котором нет никаких подвалов

 – Есть будешь?

Ланс вздрогнул – мало или много, достаточно или все-таки нет, он ведь спрашивал о другом, но и за это ей – спасибо.

– Нет, не хочется. Спасибо.

– Мне нужно на работу, – сказала она отстраненно, – Я могу тебя оставить?

– Конечно, иди, – устало сказал он, и прикрыл глаза, а потом снова открыл их и сказал растерянно:

– Скажи, ты много болела после того, как нас разделили?

– В смысле? – в ее голосе прорезалось напряжение, которого не было даже в ответе на вопрос про то, любит ли она его.

– Ну, когда меня посадили в тюрьму, а тебя забрали в шелтер.

– Нет, – ответила она, – Я вообще не болела.

– А я болел, – ответил он, – Часто, много. Я думал, это потому, что тебя нет рядом.

– Глупости, – уже почти зло ответила она, – Просто мы с отцом жили уединенно, а потом ты попал в место, где много людей и все живут кучно. Конечно, концентрация заболеваний там выше! А твоя иммунная система не была готова. Вот и все. Никакой мистики.

– Да, конечно, – согласился он, но в голову лезли мысли: ему казалось, что не болела потому, что он в какой-то мере остался с ней, ведь она носила его ребенка.

Он вспомнил пустую карантинную камеру тюрьмы, в которой пролежал несколько дней, потом – как его везли, закованного, словно он мог в таком состоянии бежать или драться, в областную больницу. У дверей дежурила охрана, и в его одиночной палате не было ничего острого, а койка была прикручена к полу.

Ланс порадовался, что ей было намного легче – в шелтере, среди женщин, что окружали ее заботой…

Тогда:

Когда ее вывели из автобуса, она сощурилась: полуденное декабрьское солнце неожиданно ярко било в глаза, не давая как следует разглядеть очертания того места, которое, по решению чужих людей, станет ее домом на долгие годы.

Здание было двухэтажное – длинное, узкое, желтое. Огороженная кованым забором территория, цветочные клумбы. Очищенная от снега и остатков красных листьев черная земля.

Летти прижала к животу сумку – очень легкую, полупустую – но у многих, знала она, не было и этого. Сопровождающие усадили ее на скамейку, пока возились с ее документами. От дверей дуло, и Летти поджала ноги – обувь у нее была легкая – но не сдвинулась с места, потому что ей велели сидеть именно здесь.

Она ждала долго, оглядываясь с любопытством, но украдкой: как будто смотреть гордо и прямо она разучилась раз и навсегда.