Я – Руна

– Эй, я рисковал своей жизнью, ради твоих заскоков! Можно было бы и «спасибо» сказать!

– Ты бессмертен.

– Если бы я мог, то презрительно плюнул тебе под ноги!

– С меня причитается.

Защёлкнув медальон, девушка тенью проскользнула дальше по коридору. Вот и бальный зал внизу. Как там дальше говорил Уголёк?..

– Что за отвратительное зрелище?

Чей-то скрипучий голос звонко разнёсся по залу, оттолкнулся от стен и истаял где-то под сводчатым потолком. Руна мгновенно пригнулась к полу, взглянув вниз через просветы между фигурными столбиками балюстрады.

Девчушка лет восьми и дама в пышном платье, такая худощавая, что едва проглядывалась во всём этом ворохе складок. Между тем этот кипарис в юбке проскрипел:

– Я разве разрешала тебе выходить из своей комнаты?

– Но maman! Я лишь хотела немного потанцевать. Я люблю танцевать!

Мертвенно-бледная кожа, впалые глаза, зловеще фосфоресцирующие в полумраке бального зала – достойная наследница вампирской династии. Вылитая копия своих родителей.

– Сколько можно повторять, мой Ядовитый Цветок? Ты не умеешь танцевать! Ты неловкая, несуразная, у тебя нет слуха и чувства ритма.

Более убогое зрелище трудно вообразить!

– Но я хочу пойти на бал!

– Чтобы нас опозорить? И думать забудь! Запрись в своей комнате и не показывайся до завтрашнего утра.

Девочка нахмурилась, издав что-то похожее на сдавленное шипение. Сузившиеся горящие глаза, оскаленные острые зубы – в этот момент стало особенно явно заметно, почему вампиров никогда не причисляли к одной из разновидностей человеческой расы, вместо этого отнеся к отдельному виду.

– Я ненавижу вас! Ненавижу! Я желаю вашей смерти, слышите?!

– Детка, я знаю, что мы достойно тебя воспитали и горжусь тобой, ключик моего сердца, – умилилась родительница, проведя тонкими костистыми пальцами с острыми коготками по массивной цепочке на шее дочери. – Теперь ступай в свою комнату.

Воспользовавшись накалом семейной драмы, воровка быстро прошмыгнула вперёд, оказавшись в очередном просторном коридоре, с обилием горгулий у стен и огромных окон, плотно занавешенных тяжёлой портьерой, тяжёлыми складками ниспадающей на пол.

В тонких полосках света, ручейком скользивших с подоконников на уже порядком поцарапанный паркет, витала пыль, плавно оседая вниз. Руне вдруг вспомнился её Город, закрашенные краской, зашторенные, а то и просто заколоченные окна, смоляной дым из фабричных труб и чёрные хлопья пыли в смрадном, тяжёлом воздухе. Но сейчас не до сантиментов.