РиДж

 – Всякий раз забываю, что во Франции нельзя поговорить на английском нигде, кроме дьютика и Галери Лафайет. Впрочем, там с клиентом и по-русски, и по-японски, и на каком угодно языке побеседуют.

Мне хотелось спросить, что и когда он покупал в Галери Лафайет, а ещё лучше – пойти туда немедленно, потому что только в эту минуту я поняла, что мы действительно в Париже. И по нему можно бродить. Даже ночью можно бродить. В Петербурге я единственный раз гуляла ночью – на свой выпускной.

Но Джонатан сердито копался в рюкзаке, переваривая свою коммуникативную неудачу.

– Ну скажи, неужели он не может хотя бы деньги запомнить по-английски? Я ему так ясно говорю: take me this sour cream, ninety-six, ninety-six, ninety-six euro cents!

– Ты очень ясно говорил, – согласилась я, – но раз ты не знаешь по-местному, как будет 96, то с чего им знать это по-английски?

– Кстати, кстати, – он даже остановился, – повтори, как будет девяносто шесть?

– Quatre vingt seize.

– Эммм… а что из этого девяносто?

– Ничто не девяносто, – терпеливо сказала я, вспоминая, с какими усилиями я зубрила французские числительные в школе. – Quatre vingt – это четыре раза по двадцать, то есть восемьдесят, а вот seize…

Джонатан зажал уши и отчаянно замотал головой.

– Так, дальше не надо, я проживу без этих знаний.

– Как хочешь.

– Хотя бы слово сметана он мог бы знать, раз работает в магазине.

– Вряд ли.

Мы спустились по какому-то переулку с готическими балконами и вышли на круглую площадь, уже неизвестно какую по счету. У меня кружилась голова от Парижа, мотоциклов на улицах, солнечного ноября и буйного Джонатана, который, кажется, говорил со мной за этот день больше, чем за всю неделю кастинга.

– Так что, навестим Галери Лафайет? – спросил он буднично.

– Куда? Как?

– Ну вот, мы же пришли. Вот она. И вот Опера.

Он стоял посреди этого Парижа из картинок моих учебников и иллюстраций к текстам на DELF, с хвостом, в разодранных ниже колена джинсах, не зная ничего сложнее bonjour по-французски, и чувствовал себя как дома.