РиДж

Все эти два месяца каждый вечер я заставал ее дома, ничем не занятую, и день мой начинался и заканчивался на той минуте, когда она заплетала свою русалочью косу перед зеркалом, стоя ко мне спиной.

Ничего особенного, просто она вышла в булочную. В магазин. Гулять… Какие еще магазины в восемь часов вечера, когда тут все закрывается в 18.00!

Она появилась уже почти в одиннадцать. Страшно усталая, осунувшаяся и еще более несчастная, чем днем на репетиции.

– Что случилось?

– Когда?

Я злился.

– Ты ревнуешь меня? – спросил я наугад.

– Я? – она растерянно уселась на пол прямо в куртке. – Я… да, ревную. Наверно.

– Что ты такого увидела в этом бестолковом Avoir?

– Я же вообще никогда не видела, как ты танцуешь, – она отворачивалась и не давала даже взять ее за руку.

– Это и не балет, – сказал я очень терпеливо, – это хореография Реды, в которой сколько угодно сложностей, но к арабескам и двойным ассамбле в воздухе они отношения не имеют. Но Avoir – это и не танец, это композиция на бис. Жерар написал ее специально для того, чтобы красиво завершить аплодисменты.

– Жерар – это ваш композитор?

– Композитор.

– Слушай, – спросила она вдруг, резко повернувшись ко мне, – ну неужели вы привыкаете к этому постоянному контакту? Неужели можно отключить чувственность, когда трогаешь девочку-балерину?

– Да никто не отключает эту чувственность, я же говорю. Привыкаешь. Ну привыкаешь, Марта. Вот смотри, раньше тебя дергало, когда я только до твоей косы дотрагивался, а теперь тебе все равно.

– Так уж и все равно, – она убрала косу за спину, – просто меньше трепета.

– Хорошее слово трепет, – задумался я, – да, пожалуй, трепет я помню хорошо. Когда в Академии начинался дуэт, меня месяц все это тревожило и беспокоило. Да, девочку-балерину в пятнадцать лет держишь с волнением.

– Любую?

Я редко вспоминал учебу. Академия казалась осколком другой жизни, которая уже кончилась насовсем.

– Поначалу любую. Потом только ту, которая нравится.