Возвращение черной луны

А Серега, так тот просто навис над едой, локти на столе, торопится, ест шумно, смотрит в тарелку и будто удивляется – куда так быстро исчезает пища?

«Чисто, дитя». – Говаривала про него мать Ольга Петровна.

«И это братья! – изумилась Лора про себя. – Какие же они разные. И как сумел Алексей сохранить в тюрьме это благородное спокойствие, эти манеры?»

Лора помнила, что Алексей всегда отличался спокойным нравом, не суетился, не терпел торопливости, делал все обстоятельно. За что бы он ни брался, все получалось у него отлично.

Но с девушками не везло с юности. Одна не дождалась его из армии, вторая не оценила его романтической натуры, ушла к другому, который трепал ее и не ценил. А Алексей окончательно разочаровался в женщинах, которые даже не пытались понять глубину его спокойного, жертвенного, но пылкого внутри характера.

Сейчас Алексей не смотрел на брата. Зато, поднимая глаза от тарелки с нежностью и глубокой тоской, вглядывался в лица Лоры и Кати, то его взгляд останавливался на лице племянника.

Серега боялся смотреть в его сторону.

Поужинали молча, назначенный в честь приезда Лоры пир, неожиданно перешел в тихий ужин. Катя сидела рядом с Алексеем, и все подкладывала ему.

– Ешь, ешь, родненький мой братка, – приговаривала, – отощал на тюремных харчах. Ну, да ничего. Откормлю я тебя, отогрею.

Выпили еще по паре рюмок, и хозяйка скомандовала отбой. Серега с Валентиной удалились. Владимир вышел с ними, чтобы сделать обход деревни, надеясь, что его пацаны где-то неподалеку.

– Кать, ты постели мне на печке, – попросил Алексей, – страсть как мечталось на печке поспать, дома… Мамаша говаривала: На печи всегда красное лето… Помнишь?

Лоре тоже хотелось спать, она просто рухнула на мягчайшую пуховую перину в кровать, украшенную до сих пор сияющими серебряным блеском металлическими набалдашниками. На этой кровати некогда зачали ее мать с отцом.

Катя легла последней.

– Спокойной ночи! Полезла Катерина на свою перину.

Она еще повыглядывала в окна, в ожидании сына с внуками, повздыхала и, наконец, затихла, высвистывая носом лишь тонкую трель.

И на эту трель, как на гудок, сообщивший о конце дневной смены, завозились под полом мыши, запищали, зашуршали старой соломой.

Одна жизнь угомонилась, другая вступила в нее.

Владимир дважды обошел деревню, – пацанов, как корова языком слизала. Не было их ни у клуба, где молодежь постарше устраивала дискотеки, ни у старицы, где молодняк жег костры, сообщая небу о себе.