Не бойся темноты

Короткая тёмно-русая щетина. Он не любит бриться. Бреется только на торжественные мероприятия. Вы записываете? – спохватываюсь я.

– М-м-м, да, да, – Коротков водит ручкой по помятым листочкам. – А может, есть шрамы?

– Шрамы? – переспрашиваю я и лихорадочно начинаю мысленно бродить по воспоминаниям о тебе. Мне вдруг кажется на мгновение, что у тебя должны быть шрамы. Где-то точно должны быть.

– Есть, – вдруг произношу я каким-то не своим голосом. – Много. Хотя нет. Откуда они могут быть. Нет шрамов.

– Так есть шрамы или нет? – уточняет Коротков и снова трогает свои неестественные усы.

– Не-е-ет, не-е-ет, не-е-ет, – говорю медленно и словно возвращаюсь в себя. Вот уже и голос узнаю? и окончательно утверждаю: – Точно нет! Откуда им быть?

– Хм! Ну нет так нет, – легко соглашается оперуполномоченный и выдаёт новые вопросы: – Может, всё-таки ещё что-то вспомните? Какие-то важные приметы?

– Темные, чуть насупленные брови. Знаете, такое выражение лица, как будто он растерян или задумчив.

Нос крупный такой, – пытаюсь показать на себе. – С невыразительной горбинкой. Большие глаза, чуть навыкат. Ярко-синие. Открытые. Немного даже наивные. Как льдинки. Но льдинки холодные, а его глаза – нет, – я ищу подходящее слово и, вдруг вспомнив, почти выкрикиваю: – Лучистые! Да, именно лучистые.

– Ну-у-у-у… – Коротков обводит глазами комнату, шумно цыкает: – Тц-ц-ц. Это, гражданка Мишель, вряд ли пригодится. Не дам же я для опознания: ищите великана, который не любит бриться, с лучистыми, всегда задумчивыми глазами.

Что-то конкретное можете вспомнить?

– А может, вам его нарисовать? Я художник. Или просто дать фото?

– А, да. Точно. Можно же просто фото, – странный полицейский с заметным облегчением выдыхает и небрежно засовывает свой блокнотик в карман. – Давайте фото. И, гражданка, всё внимательно проверьте и звоните. Вот мой номер. Я ваше дело вести буду. Напишите мне все телефоны, какие вспомните. А как что выяснится, я вам сам позвоню.

Дверь с шумом закрывается за ним.

Дом вдруг изменяется в размерах. Становится тесным.

От нашей веранды до калитки – сорок семь шагов.

И обратно сорок семь.

На ступенях деревянной веранды два воробья делят кусок засохшего хлеба и жёлтый опавший лист. И от листа, и от сухаря остаются только мелкие крошки, да и их подхватывает ветер и подбрасывает вверх.

У меня очень острые колени. Подбородку больно, и я ищу ответ среди облаков.

Тает и с ними сливается след от самолёта.