Время дракона

– А зачем дядя подрубал эти столпы? – спрашивал малолетний Мирча, который в отличие от Влада никогда не стеснялся задавать родителю вопросы. – Разве дядя не видел, что вредит себе?

– Когда целишься в птицу, летящую высоко в небе, то не видишь яму у себя под ногами, – отвечал отец. – Мой младший брат угождал туркам, а затем – католикам, потому что думал о безопасности южных и северных границ своего государства. Но, глядя вдаль, на границы, он не заметил, как утратил уважение людей, которые совсем рядом.

– А как же он должен был поступать?

– Государь должен не угождать, а убеждать… и убеждением, через мудрое слово, завоёвывать людские сердца, укреплять мир в своей земле и на её границах. Мой младший брат так не умеет. И поделом ему.

Насколько мог понять малолетний Влад, некоторые бояре и служители церкви, особенно возмущённые нерадивостью отцова младшего брата, стали сторонниками отца. Это они дали золото.

Отец вместе с Тудором – единственным из гостей, который остался в доме – целые дни напролёт взвешивал собранное богатство. Всё происходило при закрытых дверях в той самой комнате наверху, где золото хранилось. Если заглянуть украдкой, то можно было увидеть, что двое взрослых скрючились за столиком и морщат лбы. На столике стояли весы с чашечками, как бывает у аптекарей, но чуть крупнее. На одной чашечке мог лежать кубок или что другое, а на противовесной – гирьки.

– Из этого кубка больше полтораста монет получится.

– А из тарелочки, которую только что взвесили – сорок пять. Итого, считай, двести.

После этих слов слышалось, как перо скребёт по бумаге. Кто именно что говорил, Владу трудно было понять, потому что подсматривать приходилось в маленькую щёлку. Откроешь дверь пошире – тебя заметят и прогонят.

Малолетний Мирча, который тоже подслушивал, пытался прикинуть, сколько всего золотых монет получалось у взрослых.

– Четыре тысячи восемьсот тридцать… Нет. Всё. Не могу.

Старшему брату никогда прежде не приходилось складывать такие числа, да ещё в уме, однако дети, не сумев уследить за подсчётами, всё-таки узнали кое-что важное. Они заметили, что отец теперь называл Тудора по-новому – не «мой добрый друг», а «мой жупан», как будто сам успел сделаться государем, а своего друга сделал боярином.